Она остановилась посреди пустого коридора, прижав руку к груди, где сердце колотилось, как птица в клетке. Внезапное, всепоглощающее счастье смешалось с острой жалостью и стыдом.

«Надо вернуться. Сказать ему, что поддержу его. Что я на его стороне. Ему наверное тяжело одному. Зря я так с ним… зря убегала».

Она резко развернулась на каблуке, почти побежала назад по коридору, её платье развевалось за ней. Она уже представляла, как бросится к нему, как обнимет, как скажет, что готова на всё, лишь бы быть с ним. Война? Пусть война. Лишь бы вместе.

Но коридор был пуст. Роберта там не было. Только холодный камень стен да слабый вечерний свет из окон. Её порыв разбился о безмолвие. Лана замерла, и счастье внутри пошло на убыль, сменившись тяжёлой, свинцовой усталостью. Она прислонилась лбом к прохладной стене, закрыв глаза.

— Война с императорской семьёй? — прошептала она в полной тишине, как будто пробуя эти слова на вкус. Они были горькими и металлическими. — Ну… если всё идёт к этому…

Она была готова. Блады не отступали. И она — Лана Блад — не отступит. Если этот путь приведёт её к Роберту, то она пройдёт по нему, не оглядываясь.

В этот момент в дальнем конце коридора появилась фигура. Невысокая, с розовыми волосами. Изабелла фон Шарлаттен застыла, увидев её, и в её зелёных глазах мелькнул чистый, животный испуг.

Лана медленно оторвалась от стены. Все её нежные мысли испарились, сменившись холодной, ревнивой яростью. Эта девчонка. Эта фанатка из клуба Эклипсов. Она всегда крутилась рядом с Робертом.

— А ты что тут забыла⁈ — голос Ланы прозвучал резко, как удар хлыста, эхо разнеслось по каменным сводам.

Изабелла вздрогнула, будто её ударили, и опустила глаза, покорно склонив голову.

— Прости, пожалуйста… я искала…

— Роберта? — перебила её Лана, делая шаг вперёд. Её тень накрыла Изабеллу.

— Нет! Я… не… — девушка замялась, её щёки залились краской смущения и страха.

Это колебание стало последней каплей. Лана стремительно сократила расстояние. Её рука, быстрая и сильная, вцепилась в розовые волосы Изабеллы, грубо оттянув её голову назад. Изабелла вскрикнула от боли и неожиданности.

— Соплячка, — прошипела Лана, глядя сверху вниз в её наполненные слезами глаза. — Знай своё место. Поняла? Его место — рядом со мной. Не пялься на то, что тебе не принадлежит.

— Д-да, — выдохнула Изабелла, не в силах пошевелиться. — Я поняла.

Лана с силой отпустила её. Изабелла пошатнулась, едва удержавшись на ногах, и беспомощно поправила растрёпанные волосы. В её покорности, в этом мгновенном подчинении, читалась не просто боязнь сильной соперницы. Это была глубинная, родовая память. Шарлаттены обязаны вампирам в своём существовании. Даже формально служа Эклипсам, в их крови на уровне инстинкта жила преданность Дому Бладов.

— За мной, — холодно бросила Лана, разворачиваясь и направляясь к своим покоям. Она выпрямила спину, смахнула остатки слёз с лица. — Мне нужно подготовиться к завтрашнему дню. Я должна сиять.

Она говорила это с непоколебимой уверенностью. Завтра на празднике она будет не сломленной девушкой, а наследницей Бладов. Сияющей, опасной и недосягаемой. И Роберт увидит её именно такой.

— Да, госпожа, — тихо, но чётко отозвалась Изабелла.

И она послушно, как тень, как верная служанка, пошла следом за Ланой, оставив пустой коридор и невысказанную тайну своего присутствия там, где её быть не должно было.

31 октября. Утро

Наступило 31 октября. Воздух в академии, обычно пропитанный пылью древних фолиантов, озоном магии и напряжённым соперничеством, сегодня был лёгким и сладковатым. Повсюду — гирлянды из сушёных ягод, тыквы с мерцающими голубыми «лицами», бумажные летучие мыши, трепетавшие под потолком от малейшего сквозняка. Студенты и преподаватели, забыв на день о расписании и кругах силы, смеялись, менялись конфетами, доедали завтрак в столовой, украшенной в оранжево-чёрных тонах. Казалось, даже каменные стены немного оттаяли.

Я сидел один за дальним столиком, механически перемалывая безвкусную овсянку. За другим столом, у окна, сидели они: Зигги что-то оживлённо рассказывал, Таня слушала с полуулыбкой, а рядом, отстранённо ковыряя ложкой в йогурте, сидела Лана. Рядом с ней — Малина, которая что-то шептала ей на ухо, и Лана иногда кивала. Они выглядели как отдельная, замкнутая вселенная. Зигги пару раз бросал на меня беспокойные взгляды и делал движение, как будто собирался встать и подойти, но я каждый раз демонстративно отворачивался, утыкаясь в тарелку. Мне не хотелось разговоров. Не хотелось видеть этот их круг, из которого я теперь был изгнан. Старался просто не смотреть в ту сторону.

После завтрака я направился не на общие гулянья, а в тихое почтовое отделение, расположенное в административном крыле. На коммуникатор пришло уведомление: «Посылка ожидает получения». Тот самый подарок, который я заказал для Ланы ещё казалось бы века назад, в те времена, когда между нами всё было просто. Дорогущая брошь работы столичного ювелира, на которую ушли почти все мои кровные — гонорары от Питомника.

В пустынном коридоре, ведущем к почте, я столкнулся с Изабеллой. Она была в праздничном платье с кружевным воротничком, держала в руках небольшую плетёную корзинку, полную конфет в чёрно-оранжевых обёртках.

— Роберт! — её лицо вспыхнуло улыбкой. Она загородила мне путь, не агрессивно, а кокетливо. — Не хочешь конфетку? Или… — она понизила голос до интимного шёпота, её зелёные глаза блеснули, — … может, заглянем в кладовку для уборочного инвентаря? Там сейчас точно никого нет. Я позволю тебе сделать… всё что захочешь. Опять. Сладость или гадость?

Её слова, её весь вид — такая доступная, такая «лёгкая» — почему-то вызвали во мне не волну желания, как вчера, а лишь глухое раздражение и усталость.

— Не в настроении, — буркнул я, стараясь обойти её.

— Ой, ну ладно, — она не обиделась, а лишь сделала преувеличенно-грустную гримасу, сунув мне в руку пару конфет. — Но мы ещё увидимся. Обязательно!

Она скользнула мимо, оставив лёгкий шлейф сладких духов. Я продолжил путь, сжав в кулаке липкие от фантиков конфеты.

Почтовое отделение было пусто. Пожилой клерк, явно не разделявший всеобщего праздничного духа, молча протянул мне небольшую, но увесистую бархатную шкатулку, сверив номер с моим студенческим билетом.

Я вышел в соседний безлюдный холл, присел на подоконник и открыл крышку. На чёрном бархате лежала брошь. Серебряная, изящная, в виде стилизованной ветки с острыми, как клыки, листьями. А в её центре, будто капля крови, горел огненно-алый, идеально огранённый камень.