За окном мелькали диковинные деревья. Горы то вставали грядой, то обрушивались в ущелье. В голубой дымке долин курчавились виноградники, блестели на солнце сказочные замки. Выходцы из бревенчатых изб, почерневших от дождей, липли к окнам. Кто-то сказал:

– Вот построим коммунизм – и у нас так будет…

Паровоз гудел, а впереди летела весть: потомки Чингисхана едут истреблять непокорный народ. «Они будут заживо пожирать их детей». Они любят жаренную на огне конину и человечину. Европа ещё не забыла о походе Батыя в Венгрию, об утробном ужасе французских королей.

И в городе Ле-Пюи, когда шли повзводно, мирные жители мрачно выглядывали из окон и хлопали ставнями…

Батальон расположили в трёхэтажном здании, обнесённом каменным забором. Половину казармы занимала немецкая часть.

– Куда ни плюнь, везде «чебеннар»!..[23] – сказал кто-то с огорчением.

Они дивились невиданной прежде форме – шляпы, рубахи с открытым воротом и короткие брюки, чуть ниже колен, как юбки. Рано утром немцы выбегали за ограду и разминались на зелёной лужайке. Затем во дворе обливались холодной водой и подолгу растирали загорелые тела мохнатыми полотенцами.

Александр Николаев, как и в Едлинском лагере, продолжал работать писарем в штабе. Благо закончил на родине техникум. В немецкую офицерскую школу не пошёл, сослался на больные ноги. Пришлось бы сапогами лупить плац, потомки Фридриха II любили «маршириерт».

Легионеров увезли из Польши как отрезали. Связи с партизанами не было. Приходилось всё начинать с начала. Он стал изучать французский язык, методично и настойчиво, как коммунист.

Прибывало новое начальство. Проходя сквозь строй, заглядывали в лица: не большевик ли? Шла идеологическая обработка. Перед взводами читались проповеди на немецком и татарском языках. Муллы протягивали для поцелуев Коран, зелёное знамя пророка и стальной кортик. Легионеры целовали, припадая на колено, щурились и цедили в сторону: «Как бы задницу не заставили целовать».

Бордель немцы называли «Пуфф». «Истинным татарам» выдавался аусвайс и презерватив в придачу. По вечерам легионеры развлекались. Возвращались в казарму порой на четвереньках.

Выход в город у Александра был свободный. Сам выписывал увольнительные. Вскоре познакомился с французами: семьёй Протвел, господином Биго, членом комитета коммунистической партии Луарского округа, и Марией-Розой Рош, Жозефиной Барнау…

Из свидетельства господина Биго (сына):

«…С декабря 1943 года Александр Николас в течение нескольких месяцев поддерживал связь с моим отцом – Клементом Биго. Они приходили втроём, с двумя другими советскими солдатами, один из которых назвался Нигматом Терегуловым. У нас они слушали радио и изучали французский язык. Мой отец через своих товарищей в компартии имел связь с партизанами. Трое русских просили помочь им перебраться к маки, но отец разрешения на это тогда не получил. Их решили временно оставить в казарме, чтобы иметь возможность знать планы немцев».

Вскоре из тюрьмы Моабит за недостаточностью улик были освобождены два узника. Ходили слухи, что «джалиловцы» взяли всю вину на себя: у Рушада Хисамутдинова оставались на родине двое малых детей. Второй освобождённый был Габбас Шарипов.

Нигмат Терегулов, бывший завмаг, человек грамотный, знавший не только русский, но и арабский язык (потом немцы отправили его на курсы переводчиков вермахта), в те дни получил тайную рукопись на арабском…

Он пригласил Николаева в семью Протвел для важного разговора. На квартире сообщил, что Габбас Шарипов привёз из Моабитской тюрьмы блокнот со стихами Мусы Джалиля[24] и письма. Во время бомбёжки поэт в подвале тюрьмы просил его передать рукопись человеку, знавшему арабский шрифт, чтобы тот переписал: «Как бы я хотел, чтобы хоть один экземпляр дошёл до родины!» – успел сказать поэт; в это время солдаты повели заключённых в камеры…

– Отныне ты к Альбине больше не пойдёшь, – сказал Терегулов, – ни к Клементу Биго, ни к Мишелю Хатынку. Завтра скажешь, что будешь занят целый месяц в казарме.

– У французов я слушаю сообщения Совинформбюро, изучаю язык. Сам знаешь, в партизанах пригодится.

– Мы будем заниматься не менее важным делом, – перебил Терегулов, – перепишем с арабского стихи Джалиля и сохраним для потомков. Завтра же купи хорошие блокноты…

– Нигмат, я должен информировать партизан о вылазках немцев в карательные экспедиции!.. И ещё. Я договариваюсь о побеге группы легионеров, в горах у партизан нет жилья, всё это надо обсудить. Я не могу быть постоянно в казарме!

– Хорошо, – решил Терегулов, – переписывать будем здесь.

С увольнительными проблем не было, и они работали ежедневно до полуночи. Терегулов разбирал арабские буквы, диктовал, Николас писал. Один экземпляр был готов, начали второй… Вскоре выяснилось, что Терегулова отправляют на курсы переводчиков в город Робрак. Решили: переписанный и начатый экземпляр Терегулов забирает с собой, а подстрочник оставляет у Николаса. Тот передаёт его на сохранение французской патриотке Марии Дебиезе. Терегулов подстрочник с собой не брал, потому что намеревался по дороге бежать к партизанам (что и сделал), и его могли убить.

Николас вновь остался один. Требовался человек, которому можно было доверять. Он готовил побег. И такой человек нашёлся. Это был Габдулхак (Гриша) Разяпов, – тот парень, что не выдал его в Едлинском лагере, узнав в рядовом Александре Николаеве политрука-коммуниста Амира Утяшева.

Одиночные побеги командование французских партизан не разрешало во избежание провала групповых. Подполковник Жевольд, командир маки департамента Верхней Луары, дорожил Александром Николасом больше как агентом. К тому же Николас был коммунист, человек близкий для французской компартии, деловой информатор и организатор. Хотя были некоторые недоразумения в начале совместной работы. Устраивая связь с Жевольдом, Николас однажды засомневался, на кого он работает, и потребовал доказательств приверженности местных маки к компартии. Руководство ФФИ стало приглашать Николаса на тайные совещания…

Ещё в начале лета по просьбе французов все легионеры были сфотографированы Николасом, а фотокарточки распространены в местах их посещения с пометками о «надёжности» и «ненадёжности» на случай вступления с ними в агентурную связь.

Фотолаборатория Николаса находилась как раз против склада оружия. Немецкий фельдфебель, разрешивший занять сию каморку, часто приходил глянуть на карточки голых француженок, с которыми «спал» Николас. Но снимки, как назло, чернели или бледнели у него на глазах.

– Швайн рае! – повторял разочарованный немец. Меж тем пальцы его незаметно сминали подсунутую купюру и совали в карман. «Их бин уже устал носить тебе презервативы. Сколько у тебя фрейлин? Покажи хоть одну!»

– Обязательно, обязательно, хер официерь! – склабился Николас, принимая презервативы.

Ему хотелось побега. Не потому, что в казарме могли взять с постели и потом дубить кожу. Хотелось потому, что в чистом поле смерть краше.

Французы откладывали решение. Как назло, случай за случаем