Тогда же в легионе его узнал некий Разяпов. Подошёл и сказал в глаза:

– Ты – комиссар. Служил в таком-то батальоне.

Нервы не выдержали, крикнул в ответ:

– Иди сдай! Получишь кусок хлеба!

Разяпов ушёл.

Пошли мучительные часы ожидания…

Но за ним не пришли.

Тогда понял: если Разяпов объявил лично ему, то уже не предаст: сделал бы это тайно.

Позже Разяпов стал одним из ближайших соратников.

Майор Мамлиев обещал познакомить с человеком из Берлина, корреспондентом молодёжной татарской газеты. Это офицер Рахим Саттаров, он часто бывал в легионе.

Саттаров проверял его несколько раз, уединялись, будто играть в шахматы, – и начинался допрос, словесные ловушки…

Саттаров был комиссар подпольного отряда. Каждый раз, уходя, обещал познакомить с Мусой Джалилем. Но, видимо, получал указания сверху прощупать новичка окончательно.

И вот долгожданная встреча. Они ушли на опушку леса. За ними следили двое подстраховщиков. Муса, крепкий скуластый мужчина, в плотном чёрном костюме, при галстуке и в шляпе, в руке держал макинтош. Строг, аккуратен, ничего лишнего. Поначалу казалось: сухарь. Но пошли воспоминания о родной земле, о семьях… Муса рассказывал о дочери, Амир – о грудном сынишке…

Джалиль заговорил, что нужно сколачивать подпольные группы, готовить легион к восстанию.

И всё же поэт был печален. Чего-то не договаривал. Он шёл чуть впереди, казённые полуботинки мяли сухую траву. Вдруг обернулся, чёлка упала на бровь, чёрные глаза стали влажны:

– Красные наступают. Поймут ли? – сделал несколько шагов, помолчал. Добавил: – Если с нами что-нибудь случится, продолжишь дело до конца.

Дул ветер в немигающие глаза.

Ещё до встречи

Гумеров-эфенде, живший в Берлине, пользовался у немцев немалыми правами и мог свободно передвигаться по фатерланду и территориям, занятым вермахтом. С ним часто бывал в Едлинском лагере и президент будущей Волго-Уральской Аркадии Шафи Алмаз, белоэмигрант. Как и барон фон Зенкендорф, работавший военным атташе в Москве, Шафи до войны представлял в России интересы Турции.

Гумеров-эфенде, как подобает будущему министру, всегда великолепно одет, в строгом чёрном костюме, галстуке и фетровой шляпе; приезжал в легион по делам художественной труппы. Со свитой немецких офицеров ездил по концлагерям, в «карантин» – крепость Демблин, где был «отстойник» для будущих легионеров из чувашей, мордвы, удмуртов, татар. Набирал людей, пополнял труппу самодеятельных артистов, представлял немецкому командованию как профессионалов и переводил в вольный лагерь. Артисты жили в отдельном бараке, на охрану объектов и сопровождение военных грузов не привлекались. Работали в основном на хоздворе: баня, конюшня… В капелле насчитывалось 14 человек (большая половина их были участниками подполья).

Играли на музыкальных инструментах, пели народные песни, ставили спектакли «Шурале», «Алтынчеч» и другие. Художественным руководителем труппы был Гайнан Курмаш, дирижёр – Рушад Хисамутдинов, аккордеонист – Гараев, а также разнокалиберные инструменты: Сабитов, Маликов, Рашид Ибрагимов, Фарид Султанбеков, Зиннат Хасанов, Габдулла Батталов, Амирханов, Шарифзан Гарифзанов (Амиров), Гараф Фахрутдинов (Дим Алиш – детский писатель). Был кряшен (крещёный татарин) Николай Малышев, горьковчанин, талантливый гитарист и танцор. Малышев не мог скрыть ненависти к фашистам, открыто надсмехался над ними и матюгал в глаза. Немцы жаловались своему начальству. В конце концов гитариста раздели перед строем, дали форму лагерника и отправили в Бухенвальд.

Жили в капелле и два еврея. Воспитанник не то Одесской, не то Киевской консерватории – тенор Борис Попов, скрывавшийся под именем Бари Каримов, – соловей неаполитанских песен быстро разучил программные «кэи»[21] и, как истинный татарин, лихо закручивал со сцены песни «Дюдяк» и «Урман кызы». Второй – профессиональный скрипач из Ленинграда, божившийся в карантине, что «мать – татарка, отец – русский», – Рубинштейн (или Розенштейн). Коллеги дали ему фамилию Хабибуллин. Несмотря на многочисленные аресты по делу подпольщиков впоследствии, не выдали. Оба еврея, будучи в логове нацистов, благополучно дожили до конца войны и остались жить на Западе.

Артисты нередко выезжали в Берлин с концертами и по делам капеллы, там же получали листовки, печатавшиеся тайно в легальной типографии «комитета» легиона «Миттельштелле», и доставляли в Едлинский лагерь. Узидом, бюргерский остров, где стоял старинный особняк, был базой отдыха легионеров.

В замке они утешали вдов немецких рыцарей, павших на восточном фронте, как признался в старости балалаечник Фарид Султанбеков (пять концлагерей и два побега).

Перед отправкой очередного батальона на фронт капелла обычно давала большой концерт. Из Берлина, из «Миттельштелле», в едлинское казино прибывали члены правительства будущего государства «Идель-Урал» со свитой, дамами и лорнетами. Сопровождаемые учтивыми офицерами Вермахта, чинно сидели в партере, вели беседу и пялились в стекло – на сцену. И ребята, обутые в кожаные «читек»[22], в вышитых рубахах и шароварах, давали жару – голосами да дробью ног!

Кто рты раскрыв, кто очумело, а кто, взгрустнув неодолимо, – глядели с задних рядов и легионеры…

Через несколько месяцев взяли группу Саттарова. Схватили в Варшаве. Предали местные жители.

Их было пятеро. Командир отряда Саттаров, Курышев (лейтенант немецкой армии), радист Омаров, Ахмет Шарипов и Мамлиев.

Первым узнал о провале группы Александр Николаев. Он возвращался с почты, на тропинке у опушки встретил легионера, тот сказал:

– Обрати внимание. У межи, где вяз…

Александр поравнялся с вязом.

На дереве был распят окровавленный поляк. Голова поникла, вокруг роятся мухи. Он узнал проводника группы, который должен был привести саттаровцев к партизанам. Холод пробежал по спине: Александр тоже готовил группу к побегу. Кто предал? Он поспешил в казарму: нужно было уничтожить листовки.

Подпольные группы действовали ячейками, в случае провала одной, другие оставались в безопасности.

Музыканты ещё успели провести декаду «Идель-Урала» в Берлине. В древнем городе народы Поволжья и Урала должны были показать достижения своей культуры. По всей Европе выискивались художники, литераторы, рукодельцы. Артисты легиона прибыли в Берлин, поселились в казино «Тир-Гартена». Гумеров-эфенде был неотлучен. Как вспоминал Султанбеков, учил представителей своей культуры – культурно кашлять, оземь не сморкаться, за едой не чавкать, к немкам на улицах не приставать…

Концерт давали для берлинской аристократии. Совместно с немецкими артистами.

Затем жили в Узидоме, купались в Балтийском море.

В Узидоме Гумеров-эфенде написал «Позднюю любовь» и «В пивном зале». Предстояли поездки в другие города Европы. Но участились бомбёжки союзнической авиации, и артистов вернули в Едлино.

Капитан СС Линкс отметил закономерность: чем чаще ездят артисты в Берлин, тем больше попадаются на глаза листовки…

В роту пропагандистов поступил новичок с восточного фронта Махмуд Ямалутдинов. Часто бывал у артистов, рассказывал анекдоты. Опытный Курмаш предупредил: «Джигиты, с этим – осторожней!..»