несётся в бессмысленном водовороте бегущих по кругу людей в колодках? От окриков деформируются спины, бьёт судорогой затылки. О люди, вы ли это, созданные по образу и подобию божию? О, как вы обожаете палачей, самозабвенно, искренне, слёзно! Вы способны с поднятыми лапками, как под звуки волшебной цевницы, лезть в жерла крематорских печей, – и вы же в неведенье готовы распять на кресте беззащитного, в одночасье поменять полосатую робу на мундиры СС. О, сколько вам ещё зреть, прозревать и вновь слепнуть в стаде, чтоб увидеть себя, наконец, в этом беличьем колесе – в роли жертв и палачей, и ужаснуться своим деяниям, скудости ума, ничего не почерпнувшего из своей истории?

И казалось, что мир ирреален, призрачен, стоит шагнуть – и пройдёшь сквозь стены, колючую проволоку…

Он тогда ещё не мог всего этого объяснить, осмыслить. Он сам бежал, погоняемый. Со спазмой мышц в спине, отмеченной мишенью-номером. Но в нём уже зарождался ужас этого чувства…

Тогда – в лагере, в легионе, и потом в тюрьмах и «пересылках» земли, называемой Советским государством, он думал и уставал думать: кто он – предатель или герой?..

Они жили в бараках, и бараки подразделялись по принципу национальной принадлежности. На это делался особый упор. Пропаганда Геббельса, несмотря на предупреждения Риббентропа о том, что у народов, проживающих между Волгой и Уралом, сильно развиты коммунистические тенденции, умело освещала историю великодержавия и стирала мозги «русских» инородцев в порошок. Пропаганда Геббельса уже породила психофизический взрыв у одной нормандской нации. Потомки же Чингисхана должны были, ни много ни мало, отомстить Московии за разрушенную Казань, карательные экспедиции. Геббельс представал скоморохом лишь в советском кино. Служба Геббельса поражала мусульманина в самое сердце.

Москва отняла у мусульманина и родную речь, и веру, и мечети, – всё до буквы алфавита! Очнись, мусульманин, восстань – и Великая Германия вернёт тебе: и веру, и мечети, и всё – до единой! – буквы алфавита! Одарит речью немого. И это будет в новой тюркоязычной республике «Идель-Урал». В свободной стране, о которой униженный татарин мечтал по ночам четыреста лет…

Подобные посулы получали в соседних бараках калмыки, грузины, армяне, таджики, казахи, чеченцы.

Свастика – белый вихрь солнца – освещала великий путь.

И два солнечных брата, Ленин и Сталин, тряпично выгорали в её огне…

Приезжал в лагерь вылощенный майор Зенкендорф, командир легиона «Идель-Урал», со свитой. На чистейшем русском языке воодушевлял пленных, призывал вступить в национальную освободительную армию во имя светлой республики и Великой Германии.

Дал неделю на размышление.

Военнопленные, в основном деревенские парни, разбрелись по баракам. Шли понуро и тихо, даже не слышно было стука деревянных колодок…

Были такие, что сразу решили вступить в легион.

Другие сомневались.

Свастика и знамя легиона. Нары казались горячими…

Два солнечных брата, Ленин и Сталин, сиротливо стояли в углу барака. Сталин улыбался во тьме, как дьявол, ласково и обещающе…

Легион. А мать, а жена, а дети?.. Что скажут на родине?..

И надо было выбирать, решать оскудевшим от голода умом. Пуля в лоб – и в навоз, или сытая жизнь и женщины? Пуля в лоб – и в навоз, когда служба лучезарного Берии вылавливает по стране красивых жён фронтовиков – для лучезарного? Об этом тоже знала служба Геббельса.

Где правда?.. И охиревшим от дистрофии разумением деревенский сброд, стянутый в лагерь как неводом, должен был решать сложный исторический вопрос. То же происходило и в горских бараках. По ночам над чернеющими кровлями, как огромный вопрос, всплывал полумесяц…

Пленные образовали группы – по землячеству, шапочному знакомству. Шептались, подозрительно оглядывались.

И всё же… Отказаться – в навоз. Согласиться – всё равно станешь дерьмом. Бежать невозможно. И хуже всего: погибнешь героем, а на Родину пойдёт весть о предателе… Вот он – клин, вопрос-удавка! Даже в смерти нет исхода…

Среди пленных есть крепкие парни. Тип людей, один вид которых вселяет надежду. Есть среди них и джигиты из кулаков, отцы которых расстреляны, дядья на каторге, родня в ссылке. Уж они-то в легион вступят! Уж они-то Сталину отомстят, отомстят и русским – за Казань, за кровавые плоты с трупами, а потом и Гитлеру с помощью Аллаха шею сломают.

К таким не подходи. У них своя голова, свой выбор и право. Это потенциал для гражданской войны, марионетки Антанты.

Старший барака Мухаммат Богданов – земляк. Знавал в мирное время его брата; мать их учительствовала в деревне Каргали Благоварского района в Башкортостане.

Старший барака Мухаммат Богданов – человек, которому можно доверять. Он и сказал: в легион добровольно не вступать, но и не отказываться. Прекратить отговаривать пленных. В легионе действует подполье, строго засекреченное. Но слухи о нём имеются…

Теперь можно вздохнуть. Теперь окрепла почва под ногами. Безвыходных положений нет! Теперь не один. Теперь он засыпал спокойней.

Через неделю прибыл конвой в два взвода. Майор Зенкендорф вышагивал перед строем, блестя начищенными сапогами.

Он вновь сулил золотые горы. Знамя и родину. Землю и женщин. Оружие и бой.

Прозвучала команда: отказавшимся сделать три шага вперёд. Военнопленные ниже опустили головы…

Майор Зенкендорф ликовал. Он уже повернулся к столу, где находились списки с пометкой «добровольцы».

И тогда шеренга раздвинулась.

Три чётких шага прозвучали как пощёчина…

Перед строем стоял неизвестный моряк. Гордо оглядел всех.

Пленные, оставшиеся в строю, потупили взоры.

Зенкендорф побледнел.

– Ещё три шага! – закричал он. – Ещё!.. Ещё!.. Ты свободен! Дальше!..

Дальше была колючая проволока…

– Дальше!.. – надрывался майор.

Раздалась автоматная очередь.

Моряк несколько дней лежал в луже собственной крови, возле «колючки».

Когда увозили в поезде, всё думал о моряке. Простить себе не мог, что не познакомился с ним раньше, не успел поговорить. Такие джигиты нужны в подполье. Какая утрата! Если моряк решился на смерть и безвестность во имя чистой любви к Родине, – какую же пользу он мог бы принести в подполье!..

И кто он? Откуда?.. Никто не знал. Моряк жил замкнуто. У немцев не спросишь, списки остались там – в Ченстохове. А поезд катил на запад…

Подморозило. Чтоб не убежали, сняли с ног колодки. Группу пленных в двадцать восемь человек охраняли два взвода с автоматами и собаками.

Прибыли на станцию Едлино в Польше. В лагере дали немецкую форму б/у и поношенные сапоги. Уже не охраняли. Однако кормили по-прежнему баландой. Собаки питались лучше. Серое шляхетское небо, песчаник, как в Белоруссии. Настороженно плывут облака. Забор, казарма. Где-то здесь – коммунистическое подполье.

Акрам Мамлиев, русый красивый парень с европейскими чертами лица – майор ветслужбы. Земляк. Родом из Благоварского