Так мы и ехали весь долгий путь обратно в академию. В полной, гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом колёс да прерывистым дыханием Ланы у моего уха. Я смотрел в окно на мелькающий осенний лес, а внутри росла и крепла одна-единственная мысль: что-то сломано. И я не знал, смогу ли это починить, и не превратил ли я сам, своим неосторожным визитом к Евлене, свою дерзкую, живую, невыносимую и такую дорогую Лану в эту прекрасную, покорную и абсолютно пустую оболочку.

Карета остановилась у знакомых ворот Академии Маркатис. Воздух, пахнущий магией, книгами и свободой, после удушающей атмосферы поместья Бладов показался невероятно свежим. Я почти вытолкнул Лану наружу, где её уже ждала, словно тень, Малина.

— Забери её, — буркнул я, сунув небольшой свёрток с вещами Ланы в руки двоюродной сестры. — Она… устала.

Малина вспыхнула не от возмущения, а от внезапной, почти детской радости. Её алые глаза загорелись, когда Лана безропотно позволила обнять себя за плечи и мягко, но настойчиво повести в сторону женского крыла. Лана даже не обернулась. Это окончательно добило меня.

Я побрёл в свою комнату, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно не совсем правильно. В голове гудело: образ пустых глаз Ланы, холодная улыбка Евлены, молчаливая ненависть Бладов.

Комната встретила меня привычным беспорядком и тишиной. Я плюхнулся на кровать, уставившись в потолок, пытаясь хоть как-то переварить этот адский уик-энд. Мир должен был остановиться хоть на минуту, дать передохнуть.

Не остановился.

Дверь с треском распахнулась, и на пороге, запыхавшийся, с глазами, полными паники, появился Зигги. Его очки съехали на кончик носа.

— Роб! Ты здесь! Боже, слава богам ты вернулся!

— Что стряслось, Зиг? — спросил я, не поднимаясь. Голос прозвучал уставшим и плоским.

— Громир! — выпалил Зигги, врываясь в комнату. — Он… он исчез! Пропал из лазарета!

Я медленно сел, как будто мои кости вдруг стали свинцовыми.

— Что значит «пропал»? Он же в коме был! Или… очнулся?

— Никто не знает! — Зигги заломил руки. — Дежурная сиделка зашла вечером — кровать пуста! Его искали врачи, префекты, студенты по всему крылу и парку! Нигде! Как сквозь землю провалился!

Во мне всё похолодело. Одна мысль, чёткая и леденящая, пронзила весь туман усталости и отчаяния.

Эля. Это должна быть она. Должна.

— Роберт? — Зигги тронул меня за плечо. — Ты как? Мы что делать будем? Его же могли… могли похитить! Или он сам куда-то пополз в беспамятстве!

Я поднялся на ноги, чувствуя, как адреналин снова начинает жечь жилы, но теперь смешанный с горькой, слабой надеждой.

— Делать? Искать. Иначе нельзя. — Я посмотрел в окно, на пасмурное небо.

Эля, — подумал я, сжимая кулаки . — Надеюсь, это ты. Надеюсь, ты его спрятала, чтобы защитить от этого чёртова рыцаря. Потому что если нет… тогда у нас новая, куда более страшная проблема.

27 октября. 07:00

Весь выходной превратился в одно сплошное, выматывающее чувство беспомощности. Мы обыскали всё, что можно было придумать: опросили свидетелей (никто не видел Громира после того дня), проверили все его любимые места в академии и городе, даже облазили окрестности, где теоретически могло проявиться что-то связанное с тем проклятым цикличным октябрём. Зигги, бледный и осунувшийся, не отходил от архивов и коммуникатора, строча запросы и перебирая городские слухи. Таня, с обычно весёлым лицом, теперь хмурилась и использовала все свои «нетрадиционные» связи. Мы с Ланой проверяли места силы, старые здания — любую точку, где могла быть брешь в реальности.

Но главной загадкой была не пропажа Громира, а сама Лана. Вернее, то, что от неё осталось. Она была со мной. Физически. Шла рядом, смотрела в ту же сторону, кивала, когда я предлагал проверить очередной пустырь. Но это была не она. Её глаза, обычно такие живые, яркие, полные огня или ярости, были пусты. Она смотрела сквозь мир, будто наблюдала за какой-то другой реальностью. На вопросы отвечала односложно: «Да», «Нет», «Не знаю». Не шутила. Не огрызалась. Не цеплялась за мою руку. Она была похожа на изящную, прекрасную марионетку, у которой внезапно перерезали все нити, кроме самых базовых, поддерживающих жизнь в теле.

Внутри меня зрело холодное, яростное понимание. Это было делом рук Евлены. Той самой «милой бабушки». Их разговор в склепе длился достаточно, чтобы она смогла высосать из Ланы всё, что делало её Ланой. Осталась лишь оболочка, послушная кукла. И с каждой минутой это молчаливое согласие со всем на свете становилось всё невыносимее.

Нужно встретиться с Евленой. И вытрясти из неё, что, чёрт побери, она сделала. И как это исправить.

Утро следующего дня началось не с тревожных мыслей, а с конкретного, материального сюрприза. Я проснулся от привычного чувства тяжёлой усталости и, потягиваясь, сполз с кровати. И тут мой взгляд упал на маленький письменный стол у стены. На его полированной поверхности, там, где вчера вечером лежали только учебники, теперь покоился конверт.

Не просто конверт. Он был из плотного, дорогого пергамента цвета слоновой кости. По краям шёл сложный тиснёный узор, а в центре, на алом сургуче, оттиснута массивная печать — орёл Империи, сжимающий в когтях меч и магический кристалл. Рядом, чуть меньшая, но не менее изящная печать — личная монограмма: переплетённые буквы «М, А, Р, И, Я»

Сердце неприятно ёкнуло. Мария.

Могла бы и в коммуникатор написать, — с раздражением промелькнула мысль. Но это было не в её стиле. Принцессы не пишут сообщения. Они шлют официальные послания. С печатями. Чтобы ты сразу понял всю весомость и… неизбежность того, что внутри.

Я подошёл к столу, ощущая, как по спине пробегают мурашки. Конверт был тяжёлым, бумага шуршала под пальцами с дорогим, шелковистым звуком. Пахло чем-то цветочным и официальным — её духами и имперским воском. Я взял серебряный нож для писем (ещё одна деталь интерьера, в которой я до сих пор не нуждался) и аккуратно, поддевая, вскрыл конверт по краю.