— Бляяяяяя…

25 октября. 23:00

Выход из склепа стал для меня не возвращением, а переходом в другую реальность. Воздух в подземном зале, ещё недавно наполненный напряжённым ожиданием, теперь был ледяным и враждебным. Родственники Бладов не приближались. Они отворачивались при моём появлении, отходили в сторону, их шёпот затихал, а алые глаза, скользнув по мне, устремлялись в пол или в потолок. Я стал невидимым в худшем смысле — меня видели, но предпочитали делать вид, что не замечают. Каин и вовсе смотрел сквозь меня, его лицо было каменной маской, за которой бушевала буря. Ни слова упрёка, ни вопроса — только тяжелое, гробовое молчание.

Лана ушла за каменную дверь. Минуты тянулись в часы. Суета в зале сначала была приглушённой, затем нарастала: перешёптывания стали громче, движения — резче, в глазах мелькала паника. Что-то пошло не по плану. Их древний механизм дал сбой, и виновником, в их глазах, был я.

Когда дверь наконец открылась, и вышла Лана, по залу прокатился вздох — не облегчения, а нового, леденящего изумления. Она вышла не той. Её осанка, всегда такая гордая и немного развязная, стала неестественно прямой, почти церемонной. Походка — плавной, размеренной, без привычного стремительного напора. Лицо… на нём застыла слабая, безупречно вежливая улыбка, но глаза были пустыми, как отполированные алые камни. Она выглядела так, будто её перезагрузили и вставили на старую карту памяти новую, чужую программу.

Каин, не глядя ни на кого, резко двинулся к склепу, бросив на ходу: «Всем разойтись. Совет окончен». В его голосе звучал приказ, не терпящий возражений. Толпа начала медленно, неохотно расходиться, бросая на меня и на Лану последние, полные непонимания взгляды.

Мы остались вдвоём в опустевшем, холодном зале. И тут Лана повернулась ко мне. Её движение было плавным, как у манекена.

— Пойдём, — сказала она мягко, без привычных дерзких интонаций. Её пальцы нашли мою руку и обвили её — не цепко и страстно, а с какой-то почтительной, бережной осторожностью.

Всю дорогу до её комнаты она держала меня за руку, не отпуская ни на секунду. Её взгляд не отрывался от моего лица, и в нём светилось нечто новое — не страсть, не ярость, не привычная ей азартная искорка, а… обожание. Слепое, почти религиозное. Она смотрела на меня, как на святыню, которую боится уронить. Она пропускала меня вперёд, придерживала дверь, её движения были лишены всякой естественности.

В комнате гнетущая атмосфера только сгустилась. Я, измождённый, опустился на край кровати с тяжёлым вздохом. И тут Лана, не сказав ни слова, плавно опустилась передо мной на колени. Её руки потянулись к пряжке моих штанов, пальцы принялись расстёгивать ширинку с сосредоточенной, почти ритуальной точностью.

— Эм… Лана, — я взял её за запястья, останавливая. — Всё хорошо?

Она подняла на меня взгляд. На её лице всё так же сияла та же безупречная, натянутая улыбка.

— Да, — ответила она, и в её голосе не было ни капли смущения или досады.

— А что сказала Евлена? — спросил я, вглядываясь в её пустые алые глаза.

— Ничего такого… — она попыталась мягко высвободить руки, чтобы продолжить, но я не отпускал.

— Малыш, — сказал я, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. — Давай просто поспим. Сегодня и так слишком много всего произошло.

Лана замерла. Затем, не меняя выражения лица, не моргнув, она плавно кивнула.

— Как скажешь.

Она поднялась с колен, её движения были такими же плавными и безжизненными. Без единого слова возражения, без привычного фырканья или язвительного комментария, она начала готовиться ко сну: аккуратно сложила одежду, поправила подушки, всё с той же странной, механической точностью.

Я сидел на кровати и наблюдал, а в голове билась одна и та же мысль, нарастая, как панический звон:

Хм. Она даже не возмутилась моему отказу. Ни тени обиды, ни сарказма. Даже мускул на лице не дрогнул. Это вообще… моя Лана? Та самая, что могла придушить за взгляд не туда и сгорала от ревности? Что, чёрт побери, с ней сделали? Или что сказала та… чертова древняя вампирша⁈

Это была не покорность. Это была ломка. Стирание. И я сидел рядом с красивой, послушной куклой, в которую превратили ту девушку, которую я, кажется, любил. И от этой мысли становилось страшнее, чем от любого зелёного пламени или угрозы Каина.

26 октября

Утро было не свежим началом, а продолжением того же тревожного, сюрреалистичного кошмара. Ночь прошла в странном полубодрствовании. Лана не отпускала меня ни на секунду. Она прижималась всем телом, её руки обвивали меня с неестественной, цепкой силой, а пышная грудь настойчиво терлась о бок, вызывая чисто физиологическую реакцию. И мужская часть моей натуры зверела и шептала: «Дурак! Девушка сама лезет! Отодрать её как следует — и всё встанет на свои места!» Да и она определённо была не против — каждое её движение, каждый прерывистый вздох говорил об этом.

Но её поведение… оно вымораживало душу. В её ласках не было ни страсти, ни игривости, ни того дерзкого вызова, что заводил меня с полоборота. Это было похоже на работу отлаженного механизма, выполняющего программу «ласкаться». Она целовала и касалась меня с тем же пустым, сосредоточенным выражением, с каким накануне расстёгивала ширинку. От этого становилось не по себе. Ощущение было такое, будто со мной в постели не живой, пылающий человек, а невероятно сложная, тёплая кукла, смастерённая по образу и подобию Ланы. И эта мысль леденила кровь вернее любого отказа.

Утром она проснулась с той же безупречной, пустой улыбкой. Помогла собрать вещи — быстро, эффективно, без единой шутки или ворчания. Когда Малина попыталась привлечь её внимание, вкрадчиво взяв за рукав, Лана вежливо, но очень твёрдо высвободилась. Её ответ сестре был образцом светской холодности:

— У нас, дорогая, свои планы. Не сейчас. — Это прозвучало так, будто она отмахивалась от назойливой мухи, а не от двоюродной сестры, с которой ещё вчера была неразлучна.

У кареты нас никто не провожал. Каин не соизволил показаться. Родственники, попадавшиеся на пути, спешно ретировались в боковые коридоры или делали вид, что усердно рассматривают гобелены. Их страх и отторжение были почти осязаемы. В иной ситуации это бы задело, но сейчас я был почти благодарен. Импульсивного, искусственного внимания Ланы мне хватало с избытком.

В карете расстановка сил сменилась. Лана уверенно устроилась рядом со