— Ты… подойдёшь к ней. К краю склепа. А затем… вы поговорите.

Я уставился на неё.

— Как просто звучит, — съехидничал я. — «Поговорите». А темы для беседы у вас подготовлены? «Как вам погодка за последнюю тысячу лет?» или «Что вы думаете о современных молодых людях?» Может, обсудим моду?

Наши перепалку прервало внезапное затишье. Шёпот в зале стих разом, будто его перерезали ножом. Все головы, все алые глаза повернулись к лестнице.

Каин Блад спускался в зал.

Он шёл не спеша, один, но его присутствие заполнило собой всё пространство. На нём был простой, но безупречно сидящий тёмный камзол, на груди — единственное украшение: тяжёлая цепь с каплевидным кулоном из чёрного камня, в котором, казалось, плавали алые искры. Его древние, всевидящие глаза медленно обвели зал, на мгновение остановившись на нас с Ланой, а затем устремились к тёмной арке склепа. Под его взглядом даже воздух, казалось, застыл, напрягшись в ожидании. Он был центром этого шторма, его бесстрастным и грозным оком. И по его появлению все поняли — ритуал начинается сейчас.

Каин Блад занял место перед тёмной аркой, превратившись в живой монумент. Его голос, когда он заговорил, не гремел — он плыл под сводами зала, низкий и властный, проникая в самые кости.

— Блады, — начал он, и это слово прозвучало как священное заклинание. — Кровь наша, клятва наша, долг наш. Сегодня знаменуется событие, которое не случалось веками. Пробуждение. Не простое шевеление во сне, а осознанный порыв к жизни той, что дала начало нашей силе и наложила на нас вечное бремя.

Он обвёл взглядом зал, и каждый, на кого падал этот взгляд, замирал, выпрямлялся.

— Мы собрались здесь не для скорби. И не для празднества. Мы собрались как Стражи. Чтобы напомнить древней воле о договоре. Чтобы показать, что род наш не ослаб, не забыл своё предназначение. Чтобы явить… мужество.

Какое ещё мужество Бладов? — пронеслось у меня в голове, горько и резко. — Может, моё мужество? Мужество дурака, который согласился на это?

И будто услышав мою мысль, Каин медленно, очень медленно повернул голову. Его алые глаза нашли меня в толпе и приковали к месту.

— Сегодня решится многое, — произнёс он, и его голос приобрёл личный, пронзительный оттенок. Он говорил теперь только со мной, хотя слышали все. — Возможно, когда ты выйдешь к нам из этой тьмы… мы назовём тебя своим сыном. Или… — он сделал почти незаметную паузу, — … мы будем поминать тебя как человека, который хоть что-то значил для моей дочери. А теперь… ступай.

Это не было пожеланием удачи. Это было… у меня нет слов для описания этого.

Лана сжала мою руку в последний раз, её пальцы были ледяными и одновременно влажными от пота.

— Главное, не бойся, — прошептала она ласково, но в её шёпоте слышалось напряжение. Она отпустила мою руку, и это расставание было похоже на отсечение части тела.

Мне пришлось сделать шаг вперёд. Один. Потом другой. Толпа Бладов передо мной молча расступалась. Они не отходили в стороны с уважением — они отплывали, как чёрные льдины, открывая путь к тёмному провалу арки. Их взгляды сопровождали меня — тяжёлые, оценивающие, безжалостные. Я шёл по проходу, который казался бесконечно длинным, хотя до арки было не больше двадцати шагов. Воздух сгущался, становился сладким и тяжёлым, как наркотический дым.

Вот и арка. Массивная каменная рама, обрамляющая абсолютную, бархатную тьму. От неё веяло таким холодом, от которого немели зубы. Я обернулся на последнюю секунду. Увидел бледное, застывшее лицо Ланы. Увидел непроницаемую маску Каина. Увидел море алых точек в полумраке.

Ну что ж, Роберт, — пронеслось в голове. — Либо «сын», либо «память». Другого не дано. Выживу! А потом дам им всем прикурить!

Я повернулся к тьме, сделал последний шаг и пересёк черту. Каменная дверь, скрытая в тени, с лёгким скрипом захлопнулась за моей спиной, отрезая последний луч света и последний звук из зала. Я остался в полной, всепоглощающей темноте. Один на один с тем, что ждало здесь, возможно, тысячи лет.

Одиночество, наступившее после захлопнувшейся двери, было не просто отсутствием людей. Оно было физической субстанцией — густым, звенящим вакуумом, в котором биение собственного сердца отдавалось глухими ударами в висках. Я замер, боясь пошевелиться, пока глаза не привыкнут. Но привыкать было не к чему. Тьма была абсолютной.

Я обернулся, инстинктивно ища точку опоры, хоть какой-то контур в черноте. Ничего. Только холодный, неподвижный воздух и тишина, настолько полная, что в ушах начинал звучать нарастающий гул.

Это не тот склеп, — промелькнула мысль, острая и ясная. Тот, где мы были с Ланой. Здесь же… здесь не пахло сыростью и тленом. И не было того леденящего дыхания из-под земли.

Я сделал робкий шаг вперёд, протянув руки перед собой. И тут же споткнулся не о ступеньку, а о что-то мягкое и ворсистое. Ковёр.

В ту же секунду в пространстве передо мной вспыхнул мягкий, тёплый свет. Не факелы, не магические шары, а свет, исходивший от… бра на стенах? Я моргнул, отшатнувшись.

Я стоял не в склепе.

Я стоял в роскошной будуарной комнате, какой-то невероятный гибрид готики и рококо. Высокие стены, обитые тёмно-бордовым шёлком с серебряной вышивкой. Массивная резная мебель из чёрного дерева. Камин, в котором тихо потрескивали поленья, отбрасывая танцующие тени на стены. Мягкие диваны, низкий столик с хрустальным графином и бокалами. На стенах — зеркала в причудливых рамах и картины, изображающие не пейзажи, а абстрактные вихри цвета, которые, казалось, медленно двигались. Воздух был тёплым и пахнул дорогими духами, старыми книгами и… сладковатой, знакомой пряностью.

— По нраву мои покои? — раздался голос.

Он прозвучал прямо у меня за спиной, бархатный, низкий, пронизанный ленивой усмешкой. Я вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул на месте, и резко обернулся.

И замер. Совершенно.

Она сидела в высоком кресле у камина, которого за секунду до этого, я был готов поклясться, там не было. Девушка. Выглядела она на восемнадцать, максимум двадцать. Белоснежные, как первый снег, волосы, ниспадающие тяжёлыми, прямыми волнами до самого пола. Лицо — ледяная, безупречная скульптура с высокими скулами, прямым носом и губами естественного, но слишком яркого алого цвета. А глаза… они были огромными и цвета старого, густого вина, почти чёрными в тени, но когда на них падал свет огня, они вспыхивали точно таким же алым пламенем, как у всех Бладов. Только в её