– Все еще серьезнее, – кивнул он. – Если бы Реми не был моим другом и не попросил подменить его за два часа до начала, меня бы там никогда не было… Если бы я не работал официантом в том кафе, куда зашел твой профессор… Музыка… если бы мы оба не занимались музыкой? Что, если вся жизнь вела нас друг к другу?

Его голубые глаза переливались, словно звезды в ночном небе, и он смотрел на Ирис так, будто видел перед собой самое настоящее чудо.

– Вот бы эта ночь длилась бесконечно. – Ирис провела ладонью по его груди. – Знаешь, мне всегда нравилась «Алиса в Стране чудес». Это ведь потрясающе – скрыться от всего вокруг в волшебном мире.

– Надеюсь, ты бы скрылась там со мной.

Ирис посмотрела на него своими темными, глубокими глазами и тихо призналась:

– Ты и есть мой волшебный мир. – Она заправила локон за ухо и добавила: – Это чистое сумасшествие…

– Если тебе станет легче, то я тоже сошел с ума, – усмехнулся Тристан. – Кстати, смотри. – Он показал ей татуировку на локте: кот из «Алисы», ухмыляющийся в полумраке.

Под ним тонкой строкой было набито: We’re all mad here – «Мы все здесь не в своем уме».

– Говорю же, судьба! – подмигнул он.

Ирис встала перед ним на колени и принялась рассматривать его многочисленные татуировки. Среди них были крошечная пчелка над ключицей, компас на руке, надпись Stay wild под ребром, тонкий силуэт луны, спрятанный на внутренней стороне предплечья. Каждая татуировка выглядела как напоминание о какой-то истории – сумасшедшей, дерзкой и нежной, как он сам.

Ирис медленно провела рукой по его телу – от плеча к груди, по рельефным линиям мышц, будто пытаясь запомнить каждый изгиб. Под ее пальцами кожа была теплой и гладкой.

Тристан резко приподнялся, и она замерла.

– Тебе неприятно? – тихо спросила она.

Он качнул головой, и легкий румянец поднялся от шеи к скулам.

– Конечно, приятно, – хрипло сорвалось с его губ. Он посмотрел ей в глаза – прямо, без тени лукавства. – Ты сводишь меня с ума.

На мгновение комната погрузилась в молчание. И в этой тишине чувства стали острее. Он дотронулся до ее щеки, большим пальцем провел по коже, и от этого простого движения по телу Ирис пробежала дрожь. Не думая, она подалась вперед и устроилась у него на коленях.

– И что мы будем с этим делать? – прошептала она, обвивая руками его шею.

Тристан едва дышал. Его ладони легли на ее спину, скользнули ниже, и он рывком притянул ее ближе.

– Я знаю, что с этим делать. – В его голосе звенело напряжение, а глаза сверкали. – А ты?

Ирис выдержала его взгляд и подалась еще ближе, стирая последние сантиметры между ними.

– А я быстро учусь, – прошептала она в его губы.

Время будто растворилось. Они целовались жадно, с нарастающей неуверенностью и нежностью одновременно. Ее пальцы блуждали по его спине, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Его руки скользили по ее талии, к груди, к шее – он будто боялся, что, если отпустит ее, она исчезнет. Комната наполнилась звуками их дыхания, коротких вздохов, шелестом ткани и глухими словами, потерявшими смысл в движении тел.

– Если будет больно, скажи, – прошептал он, прижимаясь к ней. – Я остановлюсь.

Но она не хотела, чтобы он останавливался. Все происходящее казалось правильным, закономерным – тем, что обязательно должно случиться. Он дарил ей новые, головокружительные ощущения, и Ирис вдруг поняла, что жадна до них – до него. Ей хотелось большего… его всего.

– Моя Ирис, – шептал Тристан, касаясь ее губ, и она улыбалась ему своей теплой, немного смущенной улыбкой, сверкая шоколадными глазами.

Этой ночью она действительно стала его Ирис. А он – ее Тристаном.

И это ощущалось сбывшейся мечтой, такой реальной, что в нее страшно было поверить.

Акт XI

В ту ночь Персефона и Аид, оставив двоих смертных наедине, вернулись в царство мертвых. В их покоях, где воздух был пропитан ароматом ночных фиалок, горели факелы из фосфорного пламени. Тени скользили по каменным сводам, отражаясь на пурпурных и фиолетовых простынях.

Аид, сидя на краю ложа, притянул к себе Персефону. Его рука легла на ее талию – не властно, но с силой, от которой у нее перехватывало дыхание.

– Миром движет не порядок, а желание, – прошептал он.

Она улыбнулась, провела ладонью по его груди, чувствуя биение сердца, похожее на гул далекого грома.

– Тогда пусть этот мир живет чувствами, – обольстительно произнесла Персефона.

Пока в подземном мире царила нежность и страсть, на Олимпе разыгрался спор, от которого дрожали колонны.

– Да что такого? – лениво бросил Гермес, закинув ногу на ногу и крутя в привычном жесте золотую монету. – Ну, будут они вместе. И что?

– Что?! – взвыла одна из мойр, тонкая и костлявая, с волосами, струящимися как спутанные нити. – Никогда не знаешь, какая мелочь может стать концом мира!

– О, не преувеличивай, – зевнул Гермес. – Мир пережил войны и катаклизмы. Пара влюбленных его не разрушит.

Но другие мойры подняли головы, и их голоса зазвучали как эхо древних прорицаний.

– Судьба – ткань мира, – говорила младшая, едва шевеля губами.

– Каждому узору свое время и место, – шептала средняя.

– Нарушишь ритм – и нить оборвется, – произнесла старшая, и ее ножницы тихо звякнули. – Эти двое отмечены даром, который может изменить ход времен! – продолжила она. – Их встреча должна была случиться после трех переселений душ!

– Значит, они все же созданы друг для друга? – нагло хмыкнул Гермес.

– Не в этой жизни! – завопили мойры так, что порыв ветра сдул монету с его пальца.

Амур и Психея не явились на совет. После выговора от Геры им меньше всего хотелось снова слушать упреки богини, что они «не справляются даже с любовью».

Гера, величественная, с прямой спиной и холодным блеском в глазах, ходила вокруг своего трона, задумчиво поджав губы. Она, как и Гермес, не верила в конец света – но ненавидела, когда кто-то нарушал порядок, особенно если этот кто-то был женщиной. Гера не терпела непослушания и считала, что богини должны помнить свое место. А Персефона в ее глазах давно переступила черту. Смотри на нее… решила, что может идти наперекор судьбе – и оставаться безнаказанной.

– Все выходит из-под контроля, – прошептала Гера. – Персефона заигралась.

Она склонилась над своим зеркалом из темного лазурита. В нем, сквозь отблески молний и звезд, виднелись двое смертных – парень и девушка, спящие