Мир вокруг застыл. Она смотрела на находку, и воздух будто откачали из легких.

– Что… как… – прошептала она растерянно.

Тристан кое-как обернулся и увидел драгоценности. Шок отразился на его лице.

– Это не я! – в отчаянии выкрикнул он. – Клянусь, не я!

Ирис вспомнила, как он звонил Реми. Его взволнованный голос. «Я должен помочь ему…» Ее разум метался, отказываясь верить, а сердце? Болезненно разрывалось в клочья.

Полиция приехала быстро, даже слишком. Мужчины в форме потащили Тристана к выходу, он, сопротивляясь, оглядывался и кричал:

– Посмотри на меня! Ирис, посмотри на меня!

Земля под ее ногами качнулась. Она обессиленно облокотилась на край кухонного стола, едва не теряя сознание. Не в силах смотреть на него, она все же подняла глаза – на бабушку.

На лице Софи сиял триумф, ликующий, безжалостный. В уголках губ – довольная усмешка, в глазах – торжество победы. Ирис все поняла.

Рывок. Она бросилась вслед за ними.

– Стойте! Стойте! Я сама ему все отдала! – крикнула Ирис, не в силах сдержать слез.

– Держи ее, – скомандовала Софи.

Охранник подхватил Ирис как тряпичную куклу. Она билась в его руках, крича:

– Я сама! Сама отдала ему это!

Последнее, что успел увидеть Тристан, – рвущаяся к нему Ирис. В ту секунду он понял, что ошибался, думая, что ему ничто никогда не разобьет сердце. Жизнь научила его терпеть боль и несправедливость, но не подготовила к такому.

Силуэт Ирис, плачущей и зовущей его, стал тем, что навсегда расколет его сердце.

– Ты ведь этого и добивалась? – спросил Аид, пристально глядя на богиню. – Это же и было твоим замыслом, не так ли?

Персефона долго молчала. В ее взгляде тлели усталость, горечь, нежность и вина.

– Да, – наконец прошептала она.

Богиня весны кивнула, сдерживая слезы. Любовь… Самое прекрасное и самое жестокое ее наказание. Но не так она хотела закончить это испытание – не так…

Акт XII

Первые месяцы без Ирис были для Тристана вязкими, как грязь под ногами после шторма. Тристан смотрел на свое отражение и не узнавал себя. Но где-то глубоко внутри, под этой усталостью, злостью и болью, жила искра. Маленькая, как тление потухшей свечи, – но настоящая, живая.

Он не знал, зачем продолжает вставать по утрам, писать тексты, которые, казалось, никто никогда не услышит. Просто делал. Пальцы болели, голос садился, но каждой ночью в голове рождались новые биты. Упрямые, как стук его сердца, которое отказывается сдаваться. Он все еще помнил, как она играла. Каждая его строчка теперь была о ней.

Если ты слышишь, знай: я жив.

Я сгораю, чтобы найти звук,

в котором есть ты.

Музыка шла из него как исповедь. Не ради денег, не ради славы – ради нее. Ради того, чтобы она когда-нибудь включила радио, зашла в тикток и узнала: он не сдался, не отпустил ее.

Сначала его песни слушали десять человек. Потом – сто. Потом тысячи.

Людские сердца покорила боль и сила Тристана. Треки множились, разлетались по сети. Люди чувствовали: перед ними тот, кто поет не ради аплодисментов. Он поет, потому что иначе не может. Он пел о боли, о страхе, о потере. И между строк – о любви, которую испытывал к Ирис. Люди были им околдованы…

А где-то над толпой, невидимо для смертных, стояла Персефона. Она наблюдала из тени, как возрождается из пепла ее творение. Она улыбалась, видя, как его слава растет. Чувство потери стало для Тристана проклятьем и благословением одновременно.

С каждым новым треком он становился популярнее. Концертов стало больше. Свет, музыка, ликование толпы. Имя TRISTAN теперь звучало как заклинание. Он не искал встреч, не давал интервью. Всю энергию тратил на музыку, как будто через нее говорил с ней. С Ирис. В каждой песне оставлял частицу ее и свой крик: «Слышишь?»

Ты причина, по которой я здесь.

Моя боль – мой огонь.

Моя любовь – мой путь.

Когда последний бит замирал, он закрывал глаза. И ему казалось, где-то далеко смычок отвечает ему тихим эхом. Персефона смотрела на это и плакала. Она получила то, чего хотела: человек, ведомый любовью, с разбитым сердцем, сумел вписать свой крик о любимой в вечность.

Epilogus

– ТРИСТАН! ТРИСТАН! – скандировала толпа.

Он собрал самый большой стадион во Франции – «Стад де Франс». Его мечта сбылась. Толпа ревела его треки, тысячи голосов сливались в один, и он даже не мог разобрать лиц – только вспышки света, руки, волны звука, от которых дрожали динамики. Перед ним была бесконечная масса, и свобода, пьянящая, сумасшедшая, расправляла за спиной крылья.

Два года назад он узнал, что значит, когда твою свободу забирают. Он провел две недели в тюрьме, и это была пытка. Одиночная камера – восемь квадратных метров, голые стены, железная кровать, умывальник и крошечное окно под самым потолком. Без телефона, и самое главное – без музыки. Он понял: чтобы человек начал ценить жизнь, его нужно закрыть в клетке. Тогда ценности расставляются быстро и без иллюзий.

Через четырнадцать дней его вызвали в комнату для свиданий. Тусклый свет лампы, воздух плотный, почти осязаемый. Он ожидал увидеть бесплатного защитника по назначению или тюремного надзирателя, который сообщит ему о суде или переводе. Но за стеклом стоял высокий мужчина в безупречном костюме – словно адвокат из старого фильма.

– Добрый день, – чинно произнес он. – Позвольте представиться. Моя фамилия Флобер, я представляю интересы семьи де ла Фонтен. У меня к вам разговор.

У Тристана земля ушла из-под ног. Он сел за стол, не ответив на приветствие. Месье Флобер ровно произносил заранее заготовленную речь:

– Семья де ла Фонтен снимает с вас обвинения. Но при одном условии – вы больше никогда не приблизитесь к мадемуазель Ирис.

Тристан резко мотнул головой. Месье Флобер прищурился, глаза его блеснули холодом.

– Парень, тебе светит пять лет тюрьмы, – рявкнул он. – И поверь, я знаю, как сделать так, чтобы эти годы ты отсидел.

В груди у Тристана будто образовалась дыра. Но он снова мотнул головой – грубо, упрямо. Флобер откинулся в кресле, посмотрел на него долгим выжидающим взглядом.

– Ирис уехала из Франции, чтобы эта сделка стала возможной, – сказал он наконец. – Она умоляла, ползала на коленях, чтобы тебя освободили. Только и