– Я ничего не брал, – тихо ответил Тристан.

Флобер неприятно усмехнулся:

– Мне можешь не врать. Я видел таких, как ты, миллион раз. Если тебе хочется на пять лет сесть – не проблема. Но запомни: ты никогда не найдешь ее.

Тристан поднял взгляд:

– Я постараюсь.

Флобер побагровел.

– Ты не понял, – процедил он, прочистив горло. – Если понадобится, тебя упекут до конца твоих дней.

Он сделал паузу, позволив словам осесть в воздухе.

– Как насчет обвинения в изнасиловании? Я могу устроить.

Между ними повисло густое молчание. А потом Флобер поднялся и направился к выходу, бросив через плечо:

– Благодари судьбу, мальчик. Второго шанса не будет.

С тех пор прошло два года. Тристан писал треки, поднимался по лестнице успеха шаг за шагом, будто карабкался по отвесной стене, цепляясь пальцами за каждый камень. Он делал все, чтобы Ирис заметила его. Ни один его трек не рождался случайно – в каждом было хоть одно слово, одна строчка, которую понимали только он и она.

Он почти не спал. Делал все, чтобы его имя звучало отовсюду. Ему казалось, что, если мир будет кричать «Тристан!» достаточно громко, она услышит. Где бы ни была.

Два года назад Ирис была готова на все. Софи де ла Фонтен ликовала – ее план сработал.

– Ты отправишься в США и поступишь в The Juilliard School в Нью-Йорке, – произнесла она, торжествуя. – Проведешь там два года, будешь участвовать во всех конкурсах молодых скрипачей, фестивалях, мастер-классах… Сделай хоть что-то полезное для своей жизни.

– Да-да, все что угодно, только забери обратно обвинения! – голос Ирис оборвался.

Она была в безвыходном положении. Стоило ей закрыть глаза – и перед внутренним взором вставал Тристан, в холодной камере… отрезанный от музыки. Он же не может без нее…

– Ты так готова защищать этого мальчишку, что тошно, – процедила Софи. – Он обокрал тебя!

– Я сама… – всхлипнула Ирис, но договорить не смогла.

– Кого ты пытаешься обмануть – себя или его? – холодно отрезала бабушка и вышла, оставив за собой запах дорогих духов и звенящую тишину.

И вот два года подошли к концу. Теперь у Ирис был диплом, а еще – стопка вырезок из газет и программ фестивалей: Женева, Вена, Цюрих, Копенгаген.

Она в очередной раз завоевала первое место на международном конкурсе скрипачей имени Артура Грюмье, ее приглашали выступать дирижеры и оркестры, мечтавшие о новой звезде классической сцены.

Сегодня должно было состояться ее выступление – в Парижской опере, под сводами, где когда-то выступала Софи де ла Фонтен. Казалось, эта сцена идеально подходит для задуманного Ирис… Она готовилась. По утрам занималась с профессорами, репетировала исполнение строгой программы, которую утвердила бабушка. А ночами переписывала треки Тристана, переводя их на язык скрипки.

Ей хотелось сыграть так… чтобы он услышал! Где бы ни был.

– Приведи себя в порядок, – сказала Софи, стоя в дверях. – Сделай пучок, убери свои лохмы.

Ирис опустила взгляд, но не ответила. Последние месяцы она все чаще оставляла кудри свободными – такими, какими их любил Тристан. Софи вышла, и в гримерку вошла Блэр – ее главная соперница, в сверкающем платье, будто с подиума.

– Иззи, – протянула она с фальшивой улыбкой.

Ирис подняла на нее темные глаза:

– Тебе не надоело?

– Что именно?

– Соперничать, – тихо, но твердо произнесла Ирис. – Из раза в раз доказывать, что ты чего-то стоишь. Это ведь бесконечно, правда? – Ирис закатила глаза. – Нет такого, что взобралась на свой Эверест – и все, можешь выдохнуть. Рано или поздно кто-то превзойдет тебя, окажется еще выше, а ты останешься абсолютно одна, уставшая и замерзшая.

Блэр задрала подбородок, готовая вспыхнуть. Но Ирис качнула головой, не дав ей возможности высказаться:

– В этот раз ты займешь первое место. – Она улыбнулась мягко, без злости. – Только знай: это не сделает тебя счастливой.

Ирис встала, так и не выпрямив волосы, не надев то самое вечернее платье, которое выбрала бабушка. Она вышла на сцену в простом черном костюме, с растрепанными кудрями и скрипкой в руках.

Когда свет погас, зазвучала музыка. Но это был не Бах и не Вивальди. Это был рэп Тристана – его ритм, его дыхание, его ярость, переведенные ею в симфонию. Резкие биты превратились в вибрацию струн, тяжелый бас – во вздохи смычка. Зал замер. Звучала не классика – звучала исповедь. Каждая нота будто говорила: «Я тебя помню. Я тебя слышу. И я все еще люблю тебя». Стоило Ирис закончить, как зал взорвался бурей аплодисментов. Публика поднялась. Ирис поклонилась – и в ее глазах блестели слезы.

В гримерке ее уже ждали десятки сообщений. Одно за другим – от бабушки, от продюсеров, от менеджеров. Ирис спокойно открыла телефон, пролистала уведомления до конца и, не дрогнув, выкинула его в мусорное ведро. Она сняла с запястья те самые часы Cartier, которые Софи ей когда-то подарила, а в тот ужасный день подбросила Тристану. Перед уходом Ирис положила их рядом со смычком, и часы остались на столе, как символ завершенной сделки.

Два года подошли к концу. Она выполнила свою часть договора. Теперь пришло время сделать что-то для себя.

Тристан оказался прав. Мир кричал его имя так громко, что не заметить было невозможно. Она слышала каждую песню. Видела каждый клип. Он стал другим – взрослее, сильнее, свободнее. И на груди у него теперь была татуировка – цветок ириса, нити от которого тянулись по плечу и спускались к запястью точно по линии вен.

В Париже шла Неделя моды, и Тристан был везде – в новостях, в социальных сетях, на экранах. Он закрывал показ Yves Saint Laurent под свой новый трек. И это была ее любимая песня.

Я буду ждать тебя каждый четверг

На нашем особенном месте,

Где я понял: моя мечта – это ты.

Приди и наори на меня,

Ты сказала, что я вор,

Но вор здесь только ты.

[Припев]

Украла мое сердце, душу,

Забери теперь и пустое тело.

Что прикажешь мне с ним делать?

А знаешь – я все-таки украл

у тебя что-то:

Забрал кусок тебя,

Вырвал его с мясом у этой суки-жизни.

Прислушайся и услышь себя,

Услышь ту, что свела меня с ума,

Точно сирена своей музыкой.

Я украл у тебя это.

Приди и забери, что принадлежит тебе,

Пойди в суд и отсуди.