Шушу добавлял, что потоки энергии так же мало подвластны разуму, как и мысли женщин, а магия встреч так же мало зависит от нашей воли, как вздутие живота после капустного супа. И здесь, на скамейке, затерянной во дворе госпиталя Святого Людовика, где бремя истории облегчает его личную драму, Чао вовремя вспоминает мудрость Шушу.

Он сидит во дворе больницы еще час, а потом направляется в сквер Пылкого Любовника, заставляя себя насвистывать.

Завтра утром, в восемь часов, он встретится с той, кого втайне называет «своей женой».

До завтра

Утро следующего дня.

8 часов.

Она пришла, она вбегает в кафе, которое за несколько месяцев стало местом, посвященным их переходу в иной мир, своеобразным нефом, где готовятся взгляды и жесты, которые они будут дарить друг другу в квартире. Она идет к нему, но не здоровается. Она уже позавтракала дома и хочет поскорее уйти, нетерпение выдает ее с головой: она чего-то боится. Он удерживает ее в кафе, он не расскажет ей, но даст понять то, чего она до сих пор избегала. Она хочет бежать, скорее, скорее отсюда, хочет покинуть Париж, сменить мир, сменить время. Вот они уже в белой комнате с закрытыми ставнями, и в ту минуту, когда она, сидя на краешке кровати, снимает кардиган, впервые в жизни Чао выражает странное желание: это веление тела и сердца, игра взбудораженного воображения – его первого это удивляет, но он осмеливается, он осмеливается сказать:

– Я хочу, чтобы ты осталась в одежде.

Она поворачивается к нему, чуть поколебавшись, и улыбается, укрепившись в его желании, которое, будучи высказано, станет лишь тверже.

– Я чувствую, ты спешишь, я буду любить тебя так – тебе не придется ничего снимать, и ты этого даже не поймешь. Останься в жакете, в пуловере, в платье, и я тоже, наша одежда примет крещение дыханием, семенем, кровью. И мы долго не снимем этих тканей, которые лучше нас будут знать, что мы сказали друг другу.

Она не отвечает, молча соглашаясь.

Они занимаются любовью, облаченные в шерсть и спешку, как если бы боялись, что их застукают в поезде или в самолете. Они теряются в знакомых жестах, ускоряя их, и, сами себе в этом не признаваясь, отдаляются друг от друга. Она еще не знает, что завтра на столе ее будет ждать письмо.

В десять она первой идет в ванную, ей жарко, хочется раздеться, но он просит ее не вставать под душ, подводит к раковине, легкими движениями акварелиста ополаскивает водой лицо, потом встает у нее за спиной и целует в правое плечо, пристально глядя в ее глаза в затуманенном зеркале. У Чао другой взгляд, непохожий на все те, что она знала прежде, – он кажется решительным, но каким-то отсутствующим, словно хочет совершить что-то серьезное; мысль, что он собрался броситься в Сену, мелькает у нее в голове, но она одергивает себя – это уж слишком! – и возвращается к более разумным соображениям, корит его за китайские чудачества и культуру знаков. Закончив причесываться, она смотрит на часы и выбегает за дверь, на ходу бросив ему:

– До завтра.

Он хотел бы выразиться яснее, он говорит себе, что жизнь состоит не только из того, что нам не удается разделить, завалявшегося в наших внутренних залах ожидания, как потерянный чемодан, в котором, возможно, спрятана бомба. Он решает немного отдохнуть в квартире, обводит взглядом вещи, которые видит уже нечетко. Головокружения и усталость сопровождают разрыв. В надежде воспротивиться этому апокалиптическому процессу забвения всего на свете он нюхает свою рубашку, руки – и вдруг вспоминает Йейе. Ваза из тяжелого хрусталя на бордовом чайном столике стала ориентиром в их путешествиях, за нее неизменно цеплялся его взгляд, когда он ворочался на этой кровати, которой не суждено стать их ложем. Сам не зная зачем, Чао встает, чтобы налить воду в эту вазу, в которой никогда не стояли цветы, думает было пойти купить букет роз, но он находит этот жест неуместным. Ваза останется пустой. Он говорит себе, что те, кто не верит в душу вещей, ничего не знают о любви. И решается наконец покинуть это глухое место, уже похожее на могилу.

Он пойдет в сквер Пылкого Любовника, наберет там немного земли и дубовых листьев – он будет хранить их в пластмассовой коробочке в своей больничной палате в Пекине, – а потом поспешит к Большим магазинам купить подарки.

Семейное окружение – это концентрические круги соседей, партнеров, кузенов, клиентов, чиновников, а он был его эпицентром и должен показать всем свой статус бизнесмена без границ. Он снова будет тем, кто «вернулся из Франции», – это больше чем трофей, это доказательство ответственности перед своей страной. Еще он хотел бы повидать перед отъездом сына Инес, этого белокурого проницательного малыша, с которого все и началось. Это же он был невинным посредником, который позволил им без страха шагнуть друг другу навстречу в первых разговорах. Это сын, которого у него никогда не будет, и Чао ловит себя на том, что вдруг больно защипало щеку.

Назавтра в восемь утра Инес с заклинающей улыбкой на лице влетает в кафе. Двадцать минут она ждет с невозмутимым видом, как будто чувствует, что за ней наблюдают или даже следят, а потом отправляется в квартиру Чао и находит ее такой же, какой они оставили ее вчера, если не считать конверта рядом с вазой. Она не хочет его вскрывать, на несколько минут оттягивая крушение, идет в ванную и читает на своем лице в зеркале все развитие драмы, которое она пытается затормозить. Она ложится на кровать, на то место, которое обычно занимал Чао, замечает, что ваза наполнена водой, и начинает по кусочку «отламывать» от текста, инстинктивно выбирая фрагменты, не в состоянии принять его в невыносимой целости. Она не может пробиться сквозь этот текст, написанный на плохом французском, каждое слово становится препятствием или поводом для двоякого толкования. Не может быть, чтобы они расстались; не может быть, чтобы он вернулся в Китай; не может быть, что она стала больше не нужна ему; не может быть, чтобы она забыла его; не может быть, что он уезжает из-за своих головокружений; не может быть, что она ничего не замечала; не может быть, что они не увидятся завтра утром; не может быть, что он выбрал свою семью,