Ноги несут его, уже измученного предстоящим испытанием и понимающего теперь причину участившихся головокружений, к старому госпиталю – он идет по стрелке на грязной, пожелтевшей от времени табличке, указывающей на наличие часовни. Он не понимает, куда попал, обходит строение с мрачными каменными стенами и высокими узкими окнами, шаткими, как ноги старух. Лай собаки выводит его из оцепенения, и он направляет взгляд в небо. Он видит над собой, между лучами солнца, башенку, накрытую сверху серым куполом – все как он любит в Париже. Перед ним возвышается старинный крест, высокий, неказистый, трогательно всеми забытый. Словно следуя за дудочкой крысолова, он переступает порог часовни, без колебаний входит в здание, ставя ноги, словно пешки на черно-белую шахматную доску пола, от которой исходит запах сырой земли, напоминающий ему аромат чая пуэр. Сам того не сознавая, он сцепляет руки за спиной, поднимает лицо к двум статуям, расположенным на двухметровой высоте перед потускневшими витражами. Каждая статуя, мужская и женская, держит на руках младенца. И тут руки его сами собой разжимаются, рот приоткрывается, и он останавливается как вкопанный ровно посередине между двумя святыми, о которых ничего не знает, но чувствует, что это предвестники. В четвертый раз в жизни он дает волю слезам. Словно не желая, чтобы это затянулось надолго, он меняет позу, направляется к маленькому органу, накрытому рваным льняным полотнищем, деликатно обнажает его и касается пальцами клавиатуры расстроенного инструмента. Рядом стоят два мешка со строительным мусором – это позволяет предположить, что здесь идет ремонт, но все как будто застыло в этом храме, которому нечего больше сказать. Он думает о Франции. Говорит себе, что всегда ее любил и благодарен ей за все ее архитектурные сооружения, запущенные, растрескавшиеся, искренние, как лицо старика. Теперь он знает, что его любовь к Инес неотделима от любви, которую он питает к Франции. Она, как Франция, находится под покровительством небес, она сильна, надменна, до неприличия красива, и она вновь вступает в права своей невинности.

Он снова стоит, прямой как тростник, между двумя статуями, внезапно что-то призывает его преклонить колени. Здесь, под добрыми взглядами мужчины и женщины, окутанных мрамором и милосердием, он понимает, что не скажет о своей болезни Инес и что его молчание будет похоже на благоговейный дух этой церкви, который защитит их.

«Люди всегда мечтали о небесах, – думает он, – но каков же путь туда?»

Он спешит к больничному корпусу.

Доктор Бланде принимает его в просторном кабинете, окна зашторены – а солнце на удивление яркое. Доктор снова советует Чао как можно скорее вернуться в Китай и попробовать добавить к западному лечению акупунктуру, чтобы максимально замедлить развитие рассеянного склероза. Он старается быть хладнокровным и объективным, но так очарован китайцем с первой встречи, что едва слышные вздохи, вырывающиеся у него в конце каждой фразы, которых он сам даже не замечает, подтверждают его печаль, равно как и суровость приговора.

– Я тут вспоминал вашу историю о Ткачихе и Волопасе и хочу рассказать вам другую, которую очень люблю. Она из Библии.

Бог разгневался на человечество, потому что люди, поглощенные собой, забыли о любви. Мы часто о ней забываем. Но остался один праведник, от которого Господь все же не отвернулся, – всегда остается кто-то один, не герой, нет, праведник, который должен спасти не всех на свете, но всякой твари по паре. Ибо через новые связи между людьми сможет возродиться мир. Этого человека звали Ной. Бог спас его от разрушительного потопа. Ной ждал в ковчеге, носившемся по воле волн, он знал, что однажды ему будет явлено знамение – не возврата, но выхода. И вот однажды утром, в чистом свете, примерно таком, как сегодня, прилетел голубь с оливковой ветвью в клюве – это было знамение, что жизнь где-то близко. Когда Ной вышел из ковчега – никто не знал, сколько длился потоп, – он был уже другим и не надеялся на возвращение прежней жизни. И тогда Бог послал Ною знамение Нового Завета: радугу среди облаков.

«И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится радуга в облаке; и Я вспомню завет Мой, который между Мною и между вами и между всякою душею живою…»[51]

Сам не знаю почему, я связал вашу историю о влюбленном Волопасе и его принцессе с историей Ноя, каждая на свой лад говорит о любви и небесах. Когда вы рассчитываете уехать? Я подготовлю письмо на английском моим коллегам из пекинской больницы.

Чао ничего не отвечает, благодарит доктора, на которого, не смея в этом признаться, возлагал столько надежд. В дверях кабинета они обмениваются рукопожатием, глядя друг другу в глаза.

Чао говорит:

– Я верю в вечные заветы.

И добавляет, что вспомнит о докторе в Пекине, когда в следующий раз увидит в небе радугу.

Чао давно знал, что болен и что, когда болезнь настигнет его вновь, она увлечет его в смертельную схватку.

Он вернулся в Париж умирать и встретил в нем жизнь такую, о какой мечтал с детства, она тверда как булыжник, но впитала в себя древнюю, сверхъестественную энергию, порой ее достаточно сжать в кулаке, чтобы ощутить свою силу, а потом разжать пальцы, поглаживая ее, чтобы сохранить в целости. Жизнь никогда не принадлежала ему, нет, ему пристало лишь вскармливать ее и смотреть, как она растет, пестуя, словно маленького ребенка.

Он садится во дворе старого госпиталя – здесь, окруженный четырехугольником стен, он чувствует себя в безопасности, этим стенам много веков, и тысячи людей, больных чумой, туберкулезом, сифилисом и всевозможными кожными болезнями, шли сюда до него в ожидании верной смерти. Вот и он вступает, нет, не в гонку, ведь никто не спешит, но в цепь, неразрывную цепь безмолвного человечества, которое, отказываясь в это верить, знает и всегда покорно идет на бойню.

История этих зданий, царственная гармония двора на четыре стороны, близкого родственника площади Вогезов, так его впечатлившей, помогают ему отвлечься от своего недуга хотя бы на время. Вообще-то, происходящее с ним нормально, это часть естественного цикла природных явлений, его карма. Бессмысленно жаловаться и роптать на несправедливость – и думать нечего остановить процесс. Он вспоминает, как смеялся мудрец Чжуан-цзы после смерти своей жены, – эту историю любил ему рассказывать Шушу, попивая пиво, голый до пояса, у дверей дома. Мудрец, оплакав, как полагается, утрату любимой подруги, вытер слезы и даже запел. Покинувшая его жена вернулась в другое жилище, совершив перед тем упоительный круг на карусели, где ему посчастливилось быть с нею рядом. Конечно, он любил ее, но этот переход от бытия к