свою страну; не может быть, что он уже уехал; не может быть, что она его не удержит. Инес глазами пробегает письмо до конца. Чао позаботился написать и подчеркнуть дату и время своего рейса в Пекин: вторник, 18-е, 22:50, Руасси 2Е. Рейс «Эйр Чайна». Чао сознательно добавил эту конкретику, касающуюся его отъезда: так он возводит между ними прочную стену, это доказательство, что жребий брошен и уже слишком поздно. Но Инес толкует все с точностью до наоборот – как приглашение последовать за ним. Она улетит с ним сегодня же вечером, ведь он позаботился сообщить ей эти детали, необходимые, чтобы соединиться с ним. Выходя из квартиры, она думает, что в последний раз захлопнет эту дверь и вступит в новую жизнь.

Она идет по улице медленно, но уверенно, как человек, знающий, что не все потеряно, великолепная в своем неразумии и решимости. В двенадцать она приходит домой, отменяет все сегодняшние записи, звонит в агентство, чтобы заказать билет на самолет. После этого она звонит Чао, но линия занята. Наконец она поудобнее усаживается на диване и читает письмо залпом до конца.

Любовь моя, я возвращаюсь в Пекин, и ты не придешь. И все равно ты вернулась бы ко мне в будущие недели, ты стояла бы на пороге и обманывала себя, тешила, благодаря билету на самолет, иллюзией прыжка в другой мир. Я должен заново пройти медицинские обследования по приезде, от этих головокружений, тех самых, к которым я относился так безразлично целых полгода, я теперь теряю равновесие по утрам и подвергаюсь опасности. Я мечтаю быть тяжелобольным, чтобы ты покинула свою семью и лечила меня, но не беспокойся, мне не так плохо. Я мечтаю напевать с тобой старые мотивы, которым ты меня научила, – «Не покидай меня», «Под небом Парижа» – и ухожу, как пришел: крадучись, как кот, бесшумно; я счастлив знать, что столько жизней объединились вокруг тебя, такой одинокой. Я знаю, и ты тоже это знаешь, что любовь – не чувство, что она и есть сама жизнь, мое сердце бьется теперь в унисон с деревьями и прохожими Парижа, связанное с тем, что рядом с тобой.

Хочешь ты того или нет, у нас с тобой соединение сердец. Гэгэ, мой друг-художник, о котором я тебе рассказывал, часто цитировал одного поэта, повторяя это выражение: соединение сердец. Это несказанный союз кисточки и туши, сердца и руки. Когда достигается владение кисточкой, бывает, но редко, что ее срединные волоски, называемые «сердцем», становятся идеальным передатчиком движений сердца художника. Сердце и рука живут тогда в унисон. Понимаешь ли ты, что я тебе говорю? Даже отдыхая, они вместе, ведь их связала Вселенная.

Поймешь ли ты, что я хочу сказать, ты, кто говорит о «своей» жизни, как говорила бы о своем пуловере или своей квартире? Ты думаешь, что твоя жизнь принадлежит тебе, но мы, люди Востока, знаем, что это не так. Я нес тебя на спине босую и вел тебя в гору души, этой души, которая у нас одна на двоих. Я вижу, как ты читаешь и ненавидишь меня, называешь подлецом, плюешь в лицо мне, тому, кто смолчал. Я китаец – что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Париж стал для меня, для нас чревом, которое нас прячет; я с каждым днем все больше чувствую на твоих устах отвращение ко лжи, энергию, растраченную в усилиях разделить твои миры, уходить, расставаться, возвращаться к нам.

Не бойся за свое будущее, любовь моя, мое сердце не отяготит твое. ТЫ чужестранка, и Я чужестранец, тот, кого тебе никогда не познать и в ком открылись двери иного сознания, в нас время обрело свою суть, свою истину. Мы познали друг друга иначе, чем через то, что ты зовешь телом или разумом, ведь мы были братом и сестрой, прежде чем стали любовниками. Ты и я – мы принадлежим к одной семье, наша культура разделяет нас, но она же заставляет нас глядеть друг на друга. О да, любовь моя, ты научила меня взгляду, теперь я знаю, что это такое и как это драгоценно. В ту ночь, которую мы прожили вместе, в ту единственную ночь, которую ты подарила мне несколько дней назад, около трех часов утра я сделал кое-что, чего не стыжусь. Это пятнышко, которое ты носишь на бедре, как если бы оно было твоим украшением, – я сделал его своим ориентиром на дальнейшую жизнь, на все мои грядущие ночи. Я приподнял простыню, ты спала глубоким сном, которому я завидую, и я заставил себя смотреть в эту точку, пока не подступила тошнота и мне не пришлось встать. Тогда я вспомнил о моих прогулках с Йейе на рассвете по старой стене: я терпеть не мог шагать, если только не решал, играючи и от усталости, ступать по его следам, а земля была еще отягощена росой (было шесть часов утра), и я ставил ноги точно в отпечатки его ботинок, стараясь держаться на почтительном расстоянии, чтобы не мешать ему. Эта склонность вписываться в чужой ритм с тех пор меня не покинула. В ту ночь твое дыхание стало моим, и я благословил землю и всех живущих, что дышат в эти минуты. Я слушал твое дыхание и растворялся в нем – это дало мне силу, в которой я нуждался, чтобы уехать. Я знаю, что ты жива, ты живешь во мне через все, что мы с тобой проживаем, но еще и потому, что мы живы и живыми останемся. Важен не твой «выбор» и не наша жизнь вдвоем. Разделяют ли нас десять тысяч километров или только десять, какая разница? Я китаец, это не паспортные данные, но долг. То, что я должен матери, дяде, Китаю, не поддается ни определению, ни подсчету. Это что-то естественное и… сверхъестественное, я бы не хотел, чтобы ты называла это словами.

Я уеду сегодня вечером, когда ты вернешься домой и, наверное, уже поужинаешь. Я не стану тебе ничего объяснять, ты поймешь потом, обещаю. Твоя жизнь прекрасна, она помогла мне понять мое детство, мой Китай, она вернула мне лицо. Ты знаешь: то, что меня ждет, – не в Париже, и у нас никогда не будет ребенка. Я люблю тебя.

Чао

Она складывает письмо, надолго закрывает глаза, потом встает, прячет листок в ящик ночного столика и запирает его на ключ; она глубоко дышит и идет на кухню, где дети играют рядом с грустной девушкой, которая якобы занимается ими. Веселым голосом она говорит, что сегодня все поужинают вместе. Следующие дни тяжелы, она ненавидит себя за то,