– Но почему это так важно для вас?

– Потому что я знаю, что только такое лечение будет действенным.

Опустив стетоскоп, доктор Бланде, отвернувшись в сторону, шепчет:

– Что ж, да, я верю в Бога, я даже верю, что он здесь, во мне, в вас, между нами.

– Тогда вы будете моим врачом, – говорит Чао. – И я вам хорошо заплачу!

Доктор Бланде осекается и одаривает его полуулыбкой:

– Надеюсь! Я-то думал, что китайцы утратили веру.

– А я думал, что французы все до единого христиане. Но убедился в мой первый приезд в Париж, что вы мало во что верите…

– Вам было бы лучше вернуться на родину. Что удерживает вас в Париже?

Чао хочет сказать несколько слов об Инес, но ему неловко, и он рассказывает историю о Ткачихе и Волопасе, говорит о встрече в небесах и о родстве душ. Потом выкладывает на стол пачку банкнот, от толщины которой доктор приходит в растерянность, и добавляет, что их встреча тоже угодна небесам.

Они должны увидеться на следующий день в шесть часов вечера.

Шэнь юань

Она не разговаривала с ним два дня. Он читает и перечитывает ее письмо. Она пишет не так, как говорит: говоря, она будто ступает по земле, ее фразы длинные, как глубокие корни, удерживающие ее на ногах. Когда Инес пишет, кажется, что она готова покинуть комнату и бежать.

Ты взял меня лаской, не открыв твоей тайной силы, она будто сосет в желудке, напоминая о голоде, пришедшем издалека, из многих поколений.

Я жду твоей руки, я чувствую ее на моем запястье, она опережает меня и удерживает. Я держу твою душу в руках, как синюю вазу китайского фарфора. Сигнал радости взмывает в мозг – это гормональная реакция, ничего сентиментального нет между нами. Слово «будущее» стало невыносимым для меня, мои дети пусть живут как смогут. Я умру молодой. Я чувствую, как преображаюсь. Ты моя несказанная любовь.

Я не знаю твоей страны, любовь моя, но угадываю ее в той точности, с которой ты закидываешь ногу на ногу или держишь руки. Уеду ли я жить с тобой в Китай, который пугает меня? В этот час я мечтаю об этом, я не могу оставаться здесь. Руки моих детей, моего мужа и даже моих пациентов удерживают меня, они не причиняют мне боли, они не знают, что делают, и я тоже сжимаю их. Я не растерзана, я просто рассыпалась на осколки. Приходи за мной, приходи скорее.

Письмо пришло на следующий день после первого визита Чао к врачу. Время, до сих пор замедлявшее их ритм, задает странное ускорение. Перечитав письмо еще раз, Чао складывает листок вчетверо, опускает в карман брюк и мчится на работу к Инес. Ему известен адрес и ее дневные маршруты. Он решает подождать Инес у кабинета, сидя на лестничной площадке первого этажа, у лифта, – как раненая птица, раненая, но спокойная, потому что знает: больше ей не летать. Увидев Инес на лестнице, Чао ждет, что она пригласит его войти. Он вдруг оказывается в положении пациента перед психотерапевтом: надо говорить, объяснять, доверяться, но ему это все запрещено.

Минуты три они молча смотрят друг на друга, потом она садится рядом с ним и говорит:

– Я парализована, разбита, мне страшно.

Она не знает, что, говоря о себе, описывает состояние Чао.

Он отвечает:

– Посмотри на море и закрой глаза, любовь моя. Мой дед говорил, что, когда стоишь один у моря, тремя разными взглядами можно смотреть на него. Потому что есть три дали, которые манят нас. Есть глаза тех, кто как можно дальше устремляет свое желание, туда, где море исчезает. Другие любят смотреть на волны, которые катятся к побережью, они подгоняют свои мысли под ветра и шторма; их взгляд охватывает колышущийся простор, волны жизни качают их, но они живут.

Иные же предпочитают подойти ближе, туда, где волны накатывают на берег. Их взгляд видит лишь то, что подступает к ним или быстро отступает вдаль, они тревожны. Эти три взгляда – три способа жить. Но есть и четвертый, который требует держать глаза закрытыми.

Там я назначу тебе свидание, любовь моя, в самой дальней дали, у того глубинного горизонта, шэнь юань, который можно увидеть на наших китайских картинах. Я прошу тебя, смежив веки, посмотреть так далеко, как ты никогда не смотрела, ибо то, что ты увидишь, слишком велико и слишком чисто. Там место нашей встречи, в этой глубинной дали, существующей независимо от всякой перспективы. И тогда, как тот монах на берегу моря, которого я увидел однажды случайно, листая книгу о немецком художнике – я даже не помню, как его звали, – ты будешь стоять одинокой владычицей, не боясь уходящего времени, и почувствуешь мою руку, которая исцелит тебя. Я приду из глубинной дали и подхвачу тебя, и поддержу всей моей любовью. Нас манят туманы из этой дали, как Ткачиху и Волопаса, но не путай их с планами и даже с нашими чувствами. Не пытайся обустроить нашу будущую жизнь. Это не слова и даже не жесты, которыми мы обмениваемся, это не страхи и даже не восторги, это томительные туманы, которым ничего не надо, – из них мы вышли и в них затеряемся, они наше первое и наше последнее место встречи.

Я не буду частью багажа, любовь моя, ибо ехать мне некуда и незачем. Но чтобы ты ощутила мое присутствие, услышала мой вечный голос, что-то в тебе должно надломиться и отделить тебя от тебя самой, подальше от любой власти. Пусть дыхание нашего союза преобразится в небесах в легкий мостик из перьев, и пусть ничто его не разрушит.

Инес мало что поняла в этом полете лирической мысли Чао. Он целует ее странным образом: сначала в шею, потом в нос, в лоб. Это похоже на благословение – так он на свой лад сообщает ей об отъезде.

Двор больницы Святого Людовика

Чао прошел неврологическое обследование раньше, чем предполагалось. Потом пришлось показаться доктору Бланде, когда он был на консультации в больнице Святого Людовика. Привыкший к многочасовым очередям в медицинских центрах Пекина, Чао позаботился прийти на два часа раньше. Но в регистратуре ему дали понять, что надо явиться через пятьдесят минут и тогда его примут «почти» вовремя.

За эти пятьдесят минут Чао успеет осознать очевидную необходимость. Надо уезжать из Франции.