Чао – человек тела, он знает, что, властно и чуть болезненно надавив ей на руку, он запустит целительный флюид, который приведет ее в себя и вернет к нему. Но за этой наукой прикосновения он видит, что эта женщина, подобно большинству жителей Запада, выносит приговор настоящему, пытаясь обладать будущим. Он слушает, как она говорит сама с собой, грузит себя и его избитыми фразами, пустыми и пагубными, вдруг ставит ему в укор то, чем он стал для нее и чего она так желала с самого начала.

Молча выслушивая ее жалобы и упреки, Чао точными нажатиями ищет возможные точки расслабления на ее руке. Находит наконец, а она ничего не замечает, не замечает этих невидимых путей, по которым он вернет ее к энергии сердца. Она идет быстро. Он замедляет шаг. Через час, когда климат вновь стал благоприятным, он берет слово и просит ее присесть на первую попавшуюся скамейку.

– Ты подождешь еще немного. Я знаю, ты тревожишься, но ведь не страдаешь. Наш час еще не настал, любовь моя.

Она не понимает этой фразы, в которой ей чудятся отголоски речей Христа. И тут, сидя на скамейке в мрачном сквере, в окружении непрошеных голубей, она задает свой вопрос – этот коварный вопрос, который, взывая к вечности, обрекает ее и приносит в жертву любовь на алтарь страха.

– Что будет с нами?

Этот вопрос метался в голове, в теле, в душе Инес с их первой встречи, смешиваясь с головной болью, которая возвращалась, когда она чувствовала, что теряет почву под ногами.

– Что будет с нами?

Она не тешит себя иллюзией, которую создает эта тревога. Но невольно ждет ответа, ясного, как решенное, наконец, уравнение, излучающего новую веру благодаря подтверждению произведенных действий. Смирившись, что никогда не получит ответа, она ловит себя на мысли, что надеется на вмешательство неких внешних факторов, которые определят развязку. Несчастный случай, стихийное бедствие или даже болезнь смогут задать их истории хоть какое-то направление. Как вынести и дальше такую жизнь – без планов, без принятия решений?

Он, должно быть, что-то такое знает, повторяя, что жизнь похожа на туманы, которые ложатся и рассеиваются, по мере того как идут часы и соединяются сердца. Он снова берет ее под руку, и они идут из сквера на широкую аллею, обсаженную каштанами.

Он еще раз делает ей знак сесть и положить голову ему на плечо, чтобы послушать историю. Чао все чаще говорит либо пословицами и сказками из своего детства, либо нанизывая слова, как жемчужины, которым он один знает цену. Он начинает рассказ.

– Прежде чем решиться стать монахом, Сяо Гуань встречался с одной девушкой и думал, что любит ее. Не столько монашеская жизнь, сколько сухощавое и крепкое сложение аскетов было его мечтой с десяти лет. Блестящий обритый череп и сила мускулов были для него неотделимы от сверхчеловеческой мощи мысли иных созданий, единственных в своем роде, одиноких, стоящих над схваткой. Он понял, что все, абсолютно все зависит от духовной и космической энергии, которая не дается от природы, но может быть получена и передана, по мере того как человек становится способным ощущать ее в любой мелочи, во всем – от мошки до дерева, в том числе и в предметах. С того утра, когда он случайно увидел, как старый монах упражняется во дворе маленького ветхого храма в Ханчжоу, Сяо Гуань вбил себе в голову, что посвятит жизнь не только Великому Учению, но и упражнениям в медитации чань, а также упражнениям в перечислении наизусть имен Будды. Поначалу, боясь быть замеченным, он наблюдал издалека за этим маленьким танцором, который годился ему в деды и, казалось, был одет в шкуру пантеры. Никакой резкости, никакого возбуждения не было в этом теле, которое не испытывало на прочность ни себя, ни тысячелетнее дерево, но сливалось с его стволом, а потом удалялось от него, отброшенное силой, исходившей от зеленого великана. И снова старик возвращался к гинкго, сосредоточивался на одной ветке, затем на одном листе, и рука его превращалась в клинок. Монах почувствовал взгляд Сяо Гуаня и продолжал свои упражнения с естественностью актера, который не играет на публику, но чувствует возросшую в десять раз силу благодаря внимательным глазам кого-то, кто им любуется.

После той встречи этот образ запечатлелся в памяти Сяо Гуаня: он тоже будет монахом – благочестивым, непогрешимым и неприкосновенным. С десяти до семнадцати лет он осваивал боевые искусства и каллиграфию с дядей своего одноклассника. Желание, честолюбие, стремление к миру духовного смешались в его сердце, и он без конца повторял: «Я буду монахом и буду богат, я буду художником и буду знаменит, я буду хорошим сыном и хорошим мужем». Мечты его разнились в зависимости от дней недели и температуры в его комнате. Когда было холодно, он говорил: «Я буду монахом и буду художником». Если немного теплело, твердил: «Я буду богат и женюсь на красавице». Он хотел всего, как и я, и знал, что все у него будет, – нужны только труд, терпение, энергия.

Когда ему исполнилось восемнадцать лет, Сяо Гуань познал двойной опыт, столь же нелегкий, сколь и неожиданный, – опыт любви и туши. В обе стихии он ступал с боязнью и с каждым днем все больше наслаждался множеством неопределенностей, заключенных в теле и в бумаге. Когда ему в руки почти случайно попал портрет художника Дун Цичана, он увидел явное сходство с собой. Высокие скулы, крупный нос, маленькая бородка – три длинных тонких волоска, – но, главное, подобие доброй улыбки, указывающей на уровне глаз и губ на радость жизни и даже на некоторую беспечность. Невзирая на это сходство, позже он понял благодаря одному из своих учителей, что никогда не станет каллиграфом. Проблема была во владении «кисточкой» (юнби). Сяо Гуань слишком спешил, и его нервная сила не только утяжеляла штрихи туши, но и мешала ему дышать. На самом деле истинным препятствием была негибкость запястья, которую он, несмотря на многочисленные упражнения, никак не мог преодолеть. Это запястье оставалось подчиненным его воле, жест не достигал столь желанной «натуральности»; этот «волюнтаризм», от которого следовало непременно избавиться, был в глазах учителя неисправим. Ему не суждено было узнать, что означает в каллиграфии «соединение сердец» (цзесинь).

Чао рассказывает эту историю, как будто читает книгу мантр в ритме глубокого дыхания; в иные моменты он останавливается, смотрит на Инес, которая, кажется,