скрюченную ладонь, там, где проходила самая синяя вена; она не смотрела на меня, повернувшись в другую сторону, но на ее лице, прильнувшем к окну, я увидел слезы. Впервые я видел ее плачущей, и это благодаря моей машине. В деньгах нет ничего грязного, любовь моя. Они говорят о том, что мы работали и это пошло на пользу, они дадут возможность обезопасить дом, семью, позволят помочь братьям, кузенам, друзьям, защитят наших родителей на старости лет. Когда деньги текут к нам, это значит, что с нами удача; они указывают на нашу счастливую звезду еще больше, чем на успех. Видя, как я за завтраком слишком быстро ем кукурузную чжоу, мой дед, который на себе испытал, что значит мучиться животом от голода, произносил вслух одну и ту же молитву: «Досточтимый бог денег, да посетите вы наш дом, да устремится ваш взгляд на этого ребенка». Это была молитва богу Цай-Шэнь, богу богатства. Тогда мне было невдомек, какой смысл несет в себе этот ритуал, но очень скоро я понял, что должен буду зарабатывать деньги – для моей семьи, для моей страны.

Чао говорит эти слова, следя за взглядом своей возлюбленной, который никуда не направлен, но полон света. Эта осознанная рассеянность означает у Инес начало того сокровенного и такого долгого процесса, который называется принятием себе подобного.

Пригорок в магнолиях

Назавтра во второй половине дня, как бы оправдываясь за свою тягу к миру материального, достоинства которого он ей расхваливал, Чао по почте посылает Инес стихотворение Ван Вэя[47], аккуратно переписанное на китайском и на французском. Он использовал плотную рисовую бумагу и тонкое перышко.

«Мнится – лотос расцвел в кронах густых.

Красным накрапом пестрят склоны хребтов.

Горный дом над ручьем, безлюден, притих.

Реют, опав, лепестки алых цветов».

Ван Вэй. «Пригорок в магнолиях»[48]

Ты наденешь свой красный пуловер? Меня бы это порадовало.

Чао

«Высшее благо подобно воде» Лао-цзы

Чао необходимо быть у воды. Больше всего он любит в Париже это присутствие Сены, позволяющее ему, едва он к ней приближается, вновь обрести внутреннюю подвижность. Рядом с Сеной Чао воодушевлен и спокоен, он перестает размышлять и следует небесным путем.

Однажды вечером, когда Инес удалось освободиться, Чао ведет ее в сквер Пылкого Любовника, предлагает сесть на берегу, как сидит обычно он, и на несколько секунд закрыть глаза. Она не понимает этой просьбы, растерявшись поначалу от неожиданности, но не отказывается, ибо впервые мужчина ведет ее к тому, что представляется ей «слегка сиропной сентиментальностью».

Она соглашается закрыть глаза, потом открывает их, и у нее вырывается легкий смешок, как бы в оправдание за неожиданную покорность.

– Ты чувствуешь то же, что чувствую я? Наша любовь как вода: благодатная для всех вода, не соперничающая ни с чем. Занимая низкие места, которыми все пренебрегают, она ближе всего к Дао.

Он видит, какое усилие приходится ей приложить, чтобы перейти от этих слов к их духовному ощущению, но у нее все равно не получается: Инес хочет веселиться, шутить, смеяться и оставить путь там, где он есть, – иначе говоря, нигде.

– Спой мне что-нибудь, китайскую песенку, пожалуйста!

– Нет, начинай ты, я уверен, что тебе хочется петь, раз ты просишь об этом меня.

Он сжимает ее руку, он делает это часто и настаивает без агрессивности, мягко, как человек, знающий наверняка, что то, чего он хочет, непременно случится. Чао ничего не говорит, он втянул Инес в свою игру. Она встает, слегка краснеет и уплывает в аккорды песни Эдит Пиаф, которую часто пела с родителями, чтобы не укачивало в машине, – «Под небом Парижа»:

В небо Парижа

Песенка птицей взвилась…

В сердце простого парня

Она родилась.

И под парижским небом

Влюбленных шаги слышны,

Песня им навевает

Счастливые сны[49].

Чао отпускает руку Инес, ее глаза устремлены в небо, миллионы пикселей упорядочены, чтобы запечатлеть во плоти один из самых отчетливых и светлых моментов их существования.

Она это знает. Он тоже.

Он обрывает момент волнения, сказав:

– Теперь моя очередь петь для тебя.

Он не закрывает глаза, смотрит вперед и вдаль, будто стоит на театральной сцене. Как и Шушу, Чао, наверное, был в прошлой жизни оперным певцом, ибо это сухощавое тело хищника вдруг издает мелодичную округлость, удивившую его самого.

– Петь – единственная возможность оставаться вместе, китайцы поют хором всегда, когда только могут: в садах, на праздниках, на пирушках.

Когда Чао заговаривает о Китае, голос его становится хрипловатым, и, сам того не сознавая, он встает.

– Я хочу спеть с тобой хором. Научи меня твоей мелодии.

«Под небом Бали» становится их франко-китайским гимном, и они напевают его или насвистывают в своих блужданиях, которым нет, кажется, ни начала, ни конца.

Так продолжается сто шестьдесят дней.

Утро, непохожее на другие

Однажды в понедельник, утром, непохожим на другие, Инес встает разбитая, охваченная горькой печалью, которую думает развеять, занявшись ожидающими ее делами. Она знает, что ей нужно в ее повседневной жизни: у нее есть определенное количество дел и обязанностей, которые дают возможность думать о многом, не давая задумываться. Но тут, сознавая известный риск, необходимо задаться некоторыми вопросами.

«Чего он ждет от их любви, если как будто ничего не хочет? Сколько времени так будет продолжаться, это ему решать, это ведь он подошел первым, вступил в разговор, вернулся в кафе и ждал ее, ждал давно, можно сказать, всю жизнь. Это его вина, это всецело на его совести, не он ли лучший в мире стратег? Надо, чтобы он заговорил, сказал, что думает, что планирует». Разорвав пакетик с сахаром, лежавший в блюдце на стойке кафе, куда она пришла раньше обычного, Инес решает сломить их молчание о «потом» и, возможно, даже расстаться с Чао.

Он приходит следом за ней, закрывает ей глаза, нашептывая что-то, чего она не желает слышать. Она не улыбается ему, как улыбнулась бы еще три дня назад. Он садится рядом с ней у стойки, расплачивается за кофе и предлагает пройтись.

Благодаря матери и доктору Суню Чао знает, что любое давление, какой бы природы оно ни было, идет на спад от физического движения и ни к чему оставаться лицом к лицу в бесплодном споре, когда каждый бессмысленно и безнадежно упирается. Что-то заклинило в Инес, и оттого стала трудной их любовь: она