Так прошло несколько лет – в неописуемом разнообразии темпов и вызовов, без сучка без задоринки, без вопросов. С моей матерью время походило на дымок от палочки благовоний, поднимающийся к небу, но с дядей оно мчалось, как новенький мотоцикл, на котором надо срываться с места и колесить по самым крутым горным дорогам.

Был ли я счастлив? Да, как счастливы деятельные люди. Все мои занятия имели ощутимый смысл, и я был спокоен; моя деятельность позволяла мне чувствовать себя свободным, талантливым, и я мог полностью использовать свои способности. Я ни о чем не думал, кроме того, что надо было что-то где-то устроить, организовать, заполучить, и этому не было ни конца ни края.

Два года во Франции я задвинул в уголок моих ночей, но мое тело ничего не забыло. Странная это штука – наши воспоминания: удивительный город Париж и чудесная тайна – образ, запечатленный в душе навсегда.

Тревожный звоночек прозвучал в мой двадцать седьмой день рождения. Когда я выходил из нашего офиса на улице Саньлитунь, стены коридора вдруг начали сдвигаться, и я упал, потеряв сознание. Меня доставили на скорой в пекинскую больницу, откуда я вышел через несколько часов с неясным диагнозом. Во всяком случае, мой обморок доктора связали с переутомлением или даже с глубокой депрессией.

Шушу отвез меня домой и велел два дня отдохнуть. На моем лице читалось смущение, хватило бы и одного дня, но мне понадобилась неделя, чтобы хоть немного втянуться в рабочий процесс. Мне перезвонил врач и выдвинул гипотезу о неврологических нарушениях. Приказным тоном доктор рекомендовал мне срочно сделать компьютерную томографию и «сменить обстановку».

Стоило мне задремать, что случалось часто, в моем мозгу прокручивалась пленка тех парижских вечеров, когда, бродя по безлюдным улицам, я как будто легче дышал и чувствовал, что достигаю даосской легкости. Второй обморок произошел со мной, когда я находился за рулем автомобиля, и мне чудом удалось избежать аварии. После этого я все-таки решил взять паузу.

План вернуться во Францию без обратного билета стал неизбежностью, как накатывающая на берег волна.

На сей раз мать спокойнее приняла мое решение, которое я объяснил необходимостью поправить здоровье.

– Если это пойдет тебе на пользу, поезжай. Но смотри, следи за питанием – ничего сырого, никакого льда. И обязательно гуляй после ужина. Твои лекарства надо запивать горячей водой, обещай мне.

Шушу же заявил мне в наказание, что ему придется нанять генерального директора, если я не вернусь через несколько месяцев, и у него уже есть кое-какие идеи на этот счет.

Я видел, что он грустит, и мне было больно. Я дал ему слово, что воспользуюсь этой второй поездкой в Париж, чтобы связаться с инвесторами в сфере недвижимости. Он притворился, что верит мне, и его тактичность я никогда не забуду.

Как колыхание цветов в небесной вазе

Для человека, не умеющего говорить о себе, признаюсь, я сделал определенные успехи. Если не в формулировке, то, по крайней мере, в осмыслении этих внутренних сдвигов, которые кто-то называет выбором.

Я действовал в эту пору благословенных и благодатных проектов как маленький бунтарь, прячущийся под маской примерного сына. Я не пытался анализировать себя, но хотел через посредство моих действий, через зазоры моих мыслей уловить нечто такое, что опережает меня и всегда рано или поздно увлекает за собой. Я знал, что однажды исчезну и никто вокруг этого не заметит. Это движение живых существ и природы, о котором рассказал мне однажды вечером Йейе, было и колебанием моего сознания, забвением голосов, которые удерживают нас. Оно властно над нами и колышет нас, как цветы в небесной вазе. Мне оставалось только плыть по течению.

А потом настал благоприятный сезон. Я вновь почувствовал зов и сделался тонюсеньким, малюсеньким, чтобы проскользнуть между прутьями. Я должен был снова бежать, мое тело дало сигнал, а душа подхватила, как всегда.

Перейти реку вброд, ощупывая камни

Я прибыл в Париж 14 сентября 1997 года, с облегчением, потому что удалось уехать, но слегка растерянный, не зная толком, что я буду здесь делать.

Мое восприятие города изменилось. Он видится мне теперь извилистой рекой, которая никуда, собственно, не течет. У меня есть деньги, я пойду, куда поведут меня облака и дождь, и позволю себе то, что было мне недоступно в первый приезд: роскошь ничего не делать. Для начала буду спать до девяти часов утра, потом сам распахну ставни в моей комнате и скажу спасибо серой черепице, которая приносит мне удачу. Проведу несколько дней в «Отель дю Лувр», буду ходить в кино по вечерам. Потом сниму квартиру, светлую, но небольшую, где-нибудь неподалеку от Бют-Шомон, даже куплю ее, если мне в ней будет хорошо и цена покажется привлекательной.

24 сентября.

Мне понадобится больше недели. С самого приезда я практикуюсь в науке счастья, я живу без цели и без четкого направления – и я счастлив. Из суеверия и стараясь доказать себе, будто я приехал не за тем, что ожидает меня здесь, я каждый день откладываю на завтра «одну» прогулку – в квартал Сен-Жермен.

А потом, в один погожий сентябрьский день, когда лето дарит клиентам на уличных террасах маленький бонус, что-то неизъяснимое носится в воздухе, и этот свет, такой четкий, но кратковременный, вселяет живое веселье даже в самых унылых людей; в эту пору предзимнего шарма я дал себя увлечь таинственному течению. В то мгновение я ощутил физическую уверенность, что случайно оказался перед людной террасой «Красного кафе». Мой желудок издавал властные звуки, и, еще не войдя в кафе, я решил съесть там крок-месье с сыром конте. И вот я медленно направляюсь в уголок, где потише, и сажусь за круглый столик, предназначенный для трех или четырех человек. Официанта, в которого я так долго всматривался четыре года назад, что даже мог бы нарисовать его портрет, настолько глубоко его лицо запечатлелось в моей памяти вместе с женственным миражом, явившимся мне в пустыне, нигде нет. Это его мои глаза, сосредоточенные, но отнюдь не