ясные, высматривают как живое подтверждение тому, что некий мир остается все тем же. Стараясь не поддаваться разочарованию, я вынужден признать, что того официанта сейчас здесь нет, а может быть, он и вовсе ушел из этого кафе. Однако я голоден и уже предчувствую запах поджаренного хлеба со сливочным маслом, покрытого ветчиной и сыром, который по вкусу напоминает мне чай пуэр, и вот мой взгляд снова свободен. Я возвращаюсь к привычкам четырехлетней давности, мои глаза скользят наискось по людям, которые входят и выходят, – мне кажется, что люди те же самые, если не считать одежды (парижская мода обязывает), и у меня странное чувство, будто я вернулся назад, как в фильме, благодаря чудом сохранившейся пленке.

Неужели только я один изменился? Я провел на родине четыре года, и словно тридцать лет многотрудных превращений протекли в моих жилах. Что до Парижа, его ритм остался верным разрушительной беспечности, завораживающей меня, той самой, что по ходу разговора в кафе или гостиной рождает великие произведения литературы. Я понимаю, до какой степени люблю этот город, так прочно завязанный на идее, что все незыблемо, что достигнутое останется навсегда. Мистический, с его церквами, похожими на античные храмы, требующие торжественного коленопреклонения, но и дерзкий, мятежный, с его историческими площадями, призывающими стоять во весь рост и даже взбунтоваться.

Наконец я узнаю одного из хозяев кафе, грузно осевшего за кассой у стойки, то самое лицо усталого «ворчуна», а потом…

Мое тело обретает повадку игривого животного, которое чует добычу и побаивается ее. Совсем рядом. Мне жарко, я горю, моя спина напряглась, мне почти больно – такое чувство, что я избежал стрелы, будучи одновременно и мишенью, и лучником. Это бред, говорю я себе. Нет никаких шансов на… Я не могу в это поверить. Такое случается только в дешевых романах. И все же в луче белого света, который заставляет меня сощуриться, мне явилась она. Я мало что вижу, но я знаю. Эту минуту можно было бы сравнить с величайшими любовными сценами французского кино. Я вошел в фильм, где пока играю роль статиста, и достаю из кармана маленькие солнечные очки в черной черепаховой оправе, которые позволят мне без страха встретить это царственно вернувшееся видение.

В нескольких метрах, прямо за моим стулом, сидит она – напротив маленького мальчика с круглой головкой, со сделанным по старинке пробором. Его хорошенькие ловкие ручки старательно ощупывают креманку с мороженым, как будто он решает какое-то сложное уравнение.

Это она, я узнал ее, это она, я так хочу. Неуловимо изменился ее рот, его чувственность более выразительна и мимолетна, губы тоже сосредоточены на вазочке с мороженым. Мальчик и еще совсем крошечная девочка рядом как будто командуют направлением ее черных глаз, подвижных, как стрелки, слишком быстро вращающиеся на циферблате. Потом, в следующее мгновение, ее взгляд забывает свою механику, он словно убегает ко входу в кафе или к выходу – кажется, что она кого-то ждет или собирается уйти.

Она выглядит даже еще счастливее, чем мне показалось в первый раз; природа этого беспредметного счастья мне неведома, и я, конечно, не чувствую себя на такое способным. Эта внутренняя благодать была передана ей небесами, и я угадываю, как она идет по жизни, энергичная, сильная, подгоняемая бессознательным беспокойством. Что скрывается за ее суетливостью, так непохожей на мою китайскую неспешность, за этим нетерпением, которое я ощущаю в том, как она сидит на краешке стула и, то сплетая, то расплетая ноги, не дает им ни минуты покоя?

Я смотрю, как она вытирает ротик малышке в коляске. С ее губ, с ее ласкового лица я пытаюсь собрать обрывки истории, которую она рассказывает детям, – оказывается, я не забыл этот чудесный язык.

– «Марсельезу» подхватили в Марселе революционеры-марсельцы…

Я кладу очки на стол, руки тоже. Не торопя события, поворачиваюсь к тому, кого мысленно уже называю ее сыном, и вторгаюсь как можно деликатнее в их семейный круг. Готово, получилось: я уже часть их замкнутого мирка.

– Вы знаете, что китайцы обожают ваш национальный гимн?

Никто не отвечает. Никакой видимой реакции.

Она обращает взгляд к сыну, улыбается весело и самоуверенно, однако не отворачивается от меня.

– Доедай мороженое, милый. Мы уходим.

Потом, через две бесконечные минуты, не сводя глаз с мальчугана, который уже собирается ответить за нее, она говорит:

– Нет, я не знала.

Я поворачиваюсь к ней своим лучшим профилем и смотрю на них настойчиво, как будто пришел в музей и застыл перед произведением классической живописи. Несказанной красотой, как в ту первую встречу, веет от этой троицы, какая-то родная гармония, которую невозможно приписать никому из них в отдельности, разливается, распространяясь вокруг. Простой ритуал, в котором жесты – всегда, наверное, одни и те же – дают выход любому взаимопониманию и прямым вопросам. Они говорят друг с другом так, как я никогда ни с кем не мог говорить. И эти отношения, между ней, ее сыном и ее младенцем, хоть и недоступные мне, отзываются вопреки всему в самых потаенных уголках моего существа. Никогда в моем детстве у меня не было случая пережить такие моменты, которые, судя по всему, так же просто разделить, как кусок торта или вазочку мороженого. Что-то растекается в моем мозгу – я не хочу называть это, слишком рано. А она вдруг меняет тон и говорит с сыном так, будто читает книгу. Повторяет назидательно, но нежно, даруя ему право – и даже долг – не понять. Он перебивает ее без боязни, задает конкретные вопросы, формулирует суждение. Она не наставляет его, а направляет, позволяя этому незрелому уму проникнуться зовом вершин и тенями вокруг.

– Братство важнее, чем равенство. Равенство без братства заставляет сравнивать; оно превращает нас в ревнивых близнецов. И с тобой тоже такое случалось – помнишь, на Рождество? С Хлоей. Из-за подарков. Доедай мороженое, мы уходим.

Она достает малышку из коляски, сажает ее на колени, снова вытирает ей ротик белой салфеткой, которую вынула из черной, довольно потертой кожаной сумки.

Я знаю, что у меня осталось лишь несколько секунд. Напряженный, как тигр перед добычей, я должен выглядеть расслабленным. В моей культуре тигр, связанный с весной, – это животное, порождающее жизнь. На свою жертву – или на свою избранницу – он должен броситься не мешкая, но обязательно выбрав нужный момент. Я умнее тигра – с тех пор как я родился, и даже раньше, я учился у моих предков хотеть того, на что нацелился, готовясь завладеть тем, что не дается в руки. У меня выработалось интуитивное умение ловко менять цель, и я, ни разу не взглянув на мою музу,