Эти портреты стали моими зеркалами, они обращались лично ко мне и говорили: «Иди к нам». Не думая о том, что скажет Гэгэ, который мог бы счесть меня безумным, я обхватил лицо руками и ответил на каждый призыв, гримасничая, улыбаясь, хмуря брови, давая каждой картине тот ответ, которого, я это чувствовал, она ждала. До сих пор я привык улыбаться, чтобы вернуть подвижность моим губам, но и понравиться тоже. Но в тот момент я научился лавировать между разными эмоциями, от гнева до принятия, от страха до возбуждения, от боли до радости, и смог оценить их торжествующую близость. Игра продолжалась всего несколько минут, но за это время сердце мое прорвало и затопило, и я перенесся в надежное место, где мог, как любой другой, показывать свое лицо, зная, что это лицо (быть может) послужит палитрой тому существу в красках, которым я стремился стать.

Я хотел приблизиться к этим летучим зеркалам, прижать к себе простые листки бумаги, приумножившие мои душевные силы, но это было невозможно, потому что, преодолев расстояние, я открыл их секрет: они не были написаны красками, не были нарисованы карандашом – они оказались композициями из тончайших волосков. Нескольких прядок и капельки клея хватило для расцвета живого существа, нескольких прядок и капельки клея хватило, чтобы в том, кто на них смотрел, вспыхнула яркая радуга.

Мой друг, ставший мне учителем, заметил мое волнение, но ничего не сказал, позволив медленно настояться в моем сердце этой истине, ставшей моей по праву, истине, которая призывала меня принять свое отличие, быть другим и завоевать свою целостность, открыв в себе себя, оградившись от клише и терзаний.

Стихотворение

После этого путешествия в живопись я вернулся домой. По-прежнему не в состоянии взять кисточку, я выбрал один из лежавших на столе карандашей и написал стихотворение:

Зелено во дворе.

Зелено во дворе, и нынче утром

Я впервые увидел,

Как бамбук улыбается, дышит и пьет из неба.

Чистейшее вино. Я тоже пью.

И высокие пальмы, раскинувшись, тихонько его окликают.

На буфете темная зелень коробки с кузнечиком манит меня.

Зелено во дворе, и я вижу себя. Каков я есть.

Деревца бонсай, зеленые, синие, серые, как старинные статуи,

Пыль из пустыни Гоби одела их в тусклое платье.

Они как будто ждут давным-давно.

А эта зелень без конца снует из точки в точку

В теле моей души.

Я эту зелень слушаю. И даже танцую.

Я внутри и вовне, я цвет, но нежный, с переливом.

Не окончательный. Я разный и единственный.

Зелено во дворе.

Чао

С тех пор я писал и другие стихотворения. Но сохранилось у меня только это. Оно обозначило мой переход к новой нейронной конфигурации. Медленно, как черепаха, осознающая тяжесть своего панциря, но и его необходимость тоже, я приближался к самому себе.

Интермедия

Вот так, приняв как должное мою «странность», я избежал многих участей. Участи невинных с легким сердцем. У меня не было настоящего детства, я не знал глуповатого смеха и летней беззаботности. Окружающие видели во мне существо не только иное, но высшее, то есть того, о ком знают, что он страдал, кто вернулся живым из тяжелого испытания, как возвращаются с войны, опираясь на священный жезл.

Участи слепых с тяжелым сердцем. Мне открылось, что в каждом из нас дремлет Нарцисс, сколько бы нам ни было лет и где бы мы ни родились, какова бы ни была наша миссия на Земле, наша кажущаяся скромность и вся наша броня. Я понял, что зеркала, все зеркала нас дурачат, – но не тем, что навязывают нам эфемерные иллюзии, а тем, что сковывают нас цепями привычки к разочарованию.

Избежал я и участи тех, кто с горечью в сердце отрицает все и вся, – тех, кому недоступны священные связи, управляющие любовью.

III. Юань Фэнь

(Родственные души)

Больше денег

Париж позволил мне сбавить обороты и отчасти вернуться к прежней даосской неге, но по возвращении в Пекин у меня не было иного выбора, кроме как вновь окунуться в круговорот «счастливых случаев» и прибыльных проектов. Если посмотреть со стороны, как я трудился денно и нощно вместе с Шушу, станет ясно, что мое честолюбие сравнимо только с моей потребностью добывать все больше денег.

Вернувшись «домой», в Пекин, я видел, я действовал, и я хотел. Я физически ощутил силу этого желания: хотеть самому, но, главное, вместе со всеми, хотеть для большой китайской семьи, для тех, что были до вас и на вас смотрят, хотеть с теми, кого вы встречаете, и с теми, для кого расчищаете путь.

Шушу задался целью, чтобы я наверстал потерянное во Франции время, и наши дни были наполнены этой неотложностью, которая подстегивала нас лучше любого бизнес-плана: надо было встречаться с новыми людьми, изучать неожиданные проекты, пробовать, ошибаться, начинать с нуля и строить, постоянно строить нашу маленькую империю с чистой совестью того, кто знает, порой вопреки очевидности, что у него все получится.

Во время обедов и ужинов, всегда носивших рабочий характер, мы с дядей распределяли роли. Я научился контролировать количество выпитого алкоголя еще лучше дяди и достигал взаимопонимания с нашими гостями, рассказывая истории о продажных чиновниках, в которых ревнивые дамы преследовали своих мужей и их любовниц вплоть до начальственных кабинетов и требовали у вышестоящих лиц возмещения ущерба. Истории эти я слышал не далее как утром по радио, но они смешили наших гостей и помогали ускорить принятие решений. Короткие передышки, которые я себе давал, позволяли мне отвезти (я успел получить права) мать в храм Цзетай, расположенный в получасе езды от Пекина.

Мы брали с собой жестяные миски и горячую воду в красивом термосе небесно-голубого цвета с нарисованной на нем розой и проводили там полдня. Мать выбирала самые дорогие благовония и всегда возносила одну и ту же молитву. Она покупала покровительство небес для меня, для Шушу, для всей остальной родни. Я держался позади, подлаживаясь под ее ритм, но мне не давался этот духовный торг – казалось, мне снова шесть лет, и я мог только быть здесь рядом с ней, в точности в этом месте, и впитывать особую энергию камней, деревьев и воды. Я никогда не подозревал, какой силой обладает этот поток любви, обозначаемый словом «путь» – или это и есть сам путь, – о