А маленькая женщина и слепой, всецело поглощенные своей нежной гимнастикой, тем временем начали подсчитывать свои скудные сбережения и планировать будущую совместную жизнь. Они твердо вознамерились стать мужем и женой и по китайской традиции жить в доме тещи, делить с семьей трапезы и помогать по хозяйству, как это уже делала молодая женщина. Одной кровати на двоих достаточно, а кровать уже есть, никакие лишние траты не обременят семейный бюджет.

Но свадьба не состоялась – мать маленькой женщины объявила, что денег нет, а свадьбу без финансовых вложений устроить невозможно.

Влюбленные молча выслушали приговор и будто бы склонились перед авторитетом семьи, но месяц спустя, ничего ни у кого не спрашивая, массажист поселился в комнате своей невесты. Ел он в буфете при массажном салоне и возвращался только поздно вечером, чтобы украдкой юркнуть в постель, где ждало его запретное счастье. Все были в курсе этого найденного парой компромисса, но, как ни странно, никому и в голову не пришло выставить жениха за дверь. Слепота, надо сказать, давала ему известную свободу маневра: ведь он не видел, поэтому его как будто тоже не видели. Никто к нему не обращался – ни теща, ни кузены, ни кузины, регулярно навещавшие тетю исключительно для того, чтобы посмотреть на невероятную чету. А потом однажды утром та, кого слепой не мог назвать мамой единственно по той причине, что она не называла его сынком, не смогла встать с постели. Тысячи острых ножей вонзились ей в поясницу, вызвав череду электрических разрядов, а затем наступил паралич, продолжавшийся несколько минут. То же самое повторилось и назавтра, когда ей пришлось снова спустить ноги с кровати. Она все же дотащилась до стула и позвала на помощь, но никто не откликнулся – дочь отлучилась на несколько дней помочь деревенскому кузену на уборке урожая. День прошел ужасно: мало того что боли переместились в живот, еще и икры онемели от бесконечных судорог. Около одиннадцати вечера вернулся массажист, по своему обыкновению бесшумно. Войдя в комнату, он услышал глухой хрип, и ему показалось, будто стонет животное в капкане. Впервые он осмелился спросить:

– Аи (что значит «тетя»), вы здесь? Вы кушали?

Он услышал только короткий отрывистый вздох где-то у очага, ощупью добрался до стула и нашел там женщину, мумифицированную в теле, ставшем могилой. Услышав чьи-то шаги, она издала вопль, в котором смешались удивление, страх и облегчение. Он успокоил ее, похлопав по плечу с хладнокровием доктора, уже сознавая отвоеванное превосходство. Провел руками по икрам изболевшегося животного, в котором не осталось ничего от тещи, ощупал пальцами каждый позвонок снизу доверху и остановился на уровне шеи. Потом снял с нее обувь и спросил, где найти тазик. Два часа он врачевал это скованное тело, погрузил ее мозолистые ноги в горячую воду, потом растер влажным полотенцем между пальцами в строго определенных местах, чтобы снять боль. Наконец он стал массировать ее спину, и она отдалась власти этих крепких рук, освободивших не только ее тело, но и душу. Почти сладострастным шепотом она спросила его, где учатся такому необычному массажу, одновременно моля небо, чтобы он продолжал. А он, предаваясь, как виртуоз, череде нот своей симфонии, не выказывая ни малейших признаков усталости или скуки, рассказал о старшем брате своего отца, крестьянине и каллиграфе, из деревни близ Чунцина. Этот человек всегда говорил, что, каким бы делом ты ни занимался, цель всегда одна: освободиться как от излишней жесткости, так и от излишней мягкости; и делать это с внутренней улыбкой. Себя он видел «массажистом-каллиграфом, умеющим отыскать в человеческом теле вены дыхания». Потрудившись три часа, вымотанный рабочим днем и этим последним подвигом, он хотел было лечь спать. Но чудом исцеленная попросила его достать бутылку пшеничной водки, которая стояла неоткрытой, и налить им. Молодой человек был не только приучен уважать старших, но и обладал чувством уместности: он принял это предложение как нежданный подарок. Они чокались и пили, ничего не говоря, лишь иногда он вновь обхватывал ногу женщины ладонями, и облегчение перерастало в удовольствие. На рассвете он наконец лег в кровать своей нареченной, совсем остывшую. Через месяц было объявлено о свадьбе, и ее сыграли самым достойным образом. Многочисленные красные конверты от всей родни покрывали буфет рядом с фотографией в золоченой рамке, на которой была запечатлена чета перед Запретным городом. И каждый вторник вечером зять исполнял свой долг, держа в руках ноги тещи, которая при этом думала, что совершенно напрасно препятствовала столь гармоничному союзу.

Меня исцелила живопись

После несчастья рисовать на бумаге, как это делают семилетние дети, я больше не мог. Не мог держать в руке цветной карандаш и развлекаться, облекая в форму все, что видел. С возрастом эта заторможенность усилилась еще больше. Ни рисунок, ни живопись не стали моими спутниками.

Но с Гэгэ, моим новым другом, я пришел к живописи иным путем. Тем, который кажется мне теперь важнейшим, – путем духовным.

Однажды под вечер, когда я у него дома смотрел, как он на каменном столике переписывает предисловие к «Павильону орхидей», ему стало ясно по многозначительности моего молчания и, наверное, по моему довольному виду, что я вот-вот постигну нечто важное. И тогда Гэгэ решил поговорить со мной. Ибо именно так поступают учителя: ждут той минуты, когда их слово, на которое они, как правило, скупы, найдет в ученике отклик, подтверждающий их правоту.

– Рисовать – это не просто учиться технике, к которой у тебя есть мало-мальские способности, это в первую очередь учиться быть и познавать то, что хочешь нарисовать. Это возможно лишь в душе: через общение души с душой, как происходит у нас с тобой в этот самый момент.

В дальнем углу комнаты я увидел восемь портретов, которые стояли спокойно в ряд у стены, смежной с двориком. В этих картинах было какое-то двойственное сходство с Гэгэ: я подумал, что он написал автопортрет, но одновременно изобразил на нем лицо брата или кузена. Каждая работа вызывала целый калейдоскоп эмоций: все было так неуловимо, что невозможно сказать, печально то или иное лицо или радостно, скучает человек на портрете или внимателен, потому что в ту самую минуту, когда я определял словом одно из этих лиц, оно перестраивалось в другую эмоциональную тональность. Прежде я никогда не видел портретов, живопись открывалась мне лишь в пейзажах, в горах и реках, далеко, так далеко от всяких психологических построений.

Я присел перед этими полотнами, сохраняя известную сдержанность, как будто надо было приручить маленьких черепашек, и вдруг, во