– Вы часто здесь бываете?

– Да, по средам, после дантиста.

Добыча попалась, что-то есть в моих когтях. Можно выдохнуть.

Они уходят очень быстро и не оглядываются, как будто вовсе не видели меня.

Оглушенный – нет, не упоением от первого успеха, но пассивным страхом, предвещающим цунами, – я сижу, не шелохнувшись, два часа.

Неделя – это долго. Моя вдавленная щека как будто исчезла. Видела ли она ее? Да, конечно.

На следующий день я иду к моему бывшему патрону в японский ресторан и выкладываю на стойку пару швейцарских часов, три блока сигарет «Чжунхуа» и несколько красных конвертов. По его молчанию я понимаю, что он доволен. Он быстро сгребает подарки, не рассыпаясь в благодарностях, ищет коробку, чтобы их убрать, ведь «подарочная» коробка существует, спрятанная в нижнем ящике буфета, – великолепный сундучок, обитый черным бархатом, куда дядя складывает всевозможные дары, как монах плоды и фальшивые банкноты к ногам Будды, больше из суеверия, чем себе на пользу. Но как знать.

Дела у него идут теперь хуже – а вдруг эти дары ниспосланы ему самим провидением? Я тривиальнее: советую ему вернуться в Китай. Он так и не понял, что сейчас там творится, никому не под силу оценить последствия экономических и культурных потрясений, освободивших мою страну от многих пут. Наверное, оно и к лучшему. Дядя обещает подумать и говорит, что его жизнь во Франции. Его дочь вышла замуж за сына китайца с Тайваня, который уже сорок лет живет в Париже. Я тут же приступаю к работе в его ресторане, с двенадцати до половины третьего; рефлексы возвращаются быстро, и я рад, что могу ему помочь. Я как будто и не покидал Францию. Мое возвращение в Китай вдруг становится иллюзией, в моей душе все перевернулось. Моя деятельность в Пекине и даже мое детство стали лишь отступлением в повести, кульминация которой разыграется здесь, в Париже. И я вернусь в «Красное кафе», ибо страх юного китайца, гордого изгнанника, остановивший меня в первый приезд, преобразился в непреодолимое желание, подкрепленное убежденностью, что эта встреча предопределена небесами.

Утро среды. Что-то во мне, что-то более глубокое, чем я сам.

Я готовлюсь, как мастер дзен: сознавая, что единение сердца, тела и души во многом зависит от того, как ты спал накануне и что ел. Для начала я распрямляюсь и предаюсь внутренней улыбке – пусть моя сущность раскроется, чтобы принять мир таким, каков он есть, не жалуясь, радуясь ощущениям, которые приходят и настраивают нас на главное: почувствовать себя живым.

Я потягиваюсь, вдыхаю аромат зеленого чая, который заранее долго настаивал, потом минут двадцать смотрю в окно, повторяя: «Я люблю Париж, я люблю Париж». Думаю, не пойти ли постричься, чтобы выглядеть совсем как парижанин и, быть может, даже более зрелым. Эта женщина старше меня, я уже ощутил это в нашу первую встречу. Но невозможно найти парикмахера, который принял бы меня без предварительной записи. Я тщательно зачесываю волосы и оставляю длинную прядь, ласкающую мою щеку.

Я вхожу в кафе около трех. Левая нога подводит меня. Судорога, мурашки. Приходится выйти прогуляться. Вернувшись, я сознательно не сажусь за тот же столик. Новое испытание ждет меня, а я к нему не готов, наивный.

Ровно в половине пятого приходит мальчик. С ним женщина, чьи подсиненные волосы привлекают мое внимание, прежде чем взгляд сосредоточивается на красном сапфире на ее левой руке. Малыш идет ко мне, словно у нас была назначена встреча, и дама выбирает соседний столик.

– Это дядя китаец, он был тут в прошлый раз. Мы с мамой его знаем.

И он добавляет несколько слов шепотом. Пожилая женщина не отвечает и не собирается со мной здороваться.

Я замечаю некоторое сходство этой дамы с той, которую я ждал. Она не лишена элегантности, но грусть наложила печать на ее лицо и напряженную шею. Она как будто не здесь, хоть и слегка переигрывает, и чувствуется, что она находится в плену неудержимого желания нравиться. Об этом свидетельствует рефлекс, который я наблюдаю с самого начала, он смущает меня: примерно каждые две минуты, с виртуозностью вечно неудовлетворенного художника, она подкрашивает губы светло-коричневой помадой. Стараясь ее не размазать, она ставит на стол маленькое зеркальце, которое потом убирает в сумку. Я – невольный свидетель того, как она подправляет свою маску в надежде утолить желание быть предметом восхищения на сцене, и мне снова больно. Я знаю, чем она страдает. Эти причуды старой актрисы нашептывают грусть, свойственную женщинам, которые поставили всю жизнь на зазывной магнетизм своей красоты и в итоге остались ни с чем. Но печальнее всего то, что она цепляется за взгляды окружающих, не в силах от них оторваться, даже не удивляясь, что они больше не отвечают ее зову, и продолжает отчаянно взывать к ним в обрывках былой надменности, несмотря ни на что.

Беспокойные движения этой женщины отвлекают меня от маленького мальчика, а тот рассказывает ей всевозможные истории, на которые она, впрочем, обращает мало внимания, полностью поглощенная собой и производимым ею впечатлением. Вдруг – вероятно, для того, чтобы напомнить ей о своем существовании, – малыш вытаскивает соломинку из чашки слишком горячего шоколада и обрызгивает стол.

Я притворяюсь, будто погружен в чтение книги, постукиваю по ней своими худыми пальцами, которые позаботился отманикюрить вчера. Мир где-то далеко: стены, звуки, официанты и даже эта женщина – всё куда-то переместилось, всё, кроме белокурого мальчика. Я знаю сейчас, что я – один-единственный в этом кафе, убаюканный безотчетной качкой, – рискую нырнуть на немыслимую глубину, в первый и последний раз в жизни вверяя свою судьбу ребенку, головокружительному зову ангела-вестника и его неопределенному ответу. Я смотрю на этого полубога, не свожу с него глаз, понимаю всю неловкость положения, но ни мальчик, ни его бабушка даже не догадываются, какая буря разыгралась рядом с ними.

Они покидают кафе через полчаса, не повернувшись к моему столику. Я не решаюсь с ними попрощаться.

Я знаю, что еще вернусь. И они тоже.

Неделя дается трудно. Дядя звонит мне каждый день, чтобы справиться о моем здоровье. Он рассказывает о той жизни, которую я знаю наизусть, потому что делил ее с ним, но теперь она кажется мне далекой, почти нереальной. Однако перемены вокруг него идут еще быстрее: некоторые хутуны снесут, чтобы расширить проспекты, а тот, в котором живет моя мать, «наш хутун», «теперь просто не узнать».

Шушу наконец удалось открыть несколько парикмахерских салонов на соседних улицах, что породило здоровую конкуренцию и стимулирует развитие других лавок; мастер по ремонту телевизоров тоже открыл мастерскую по соседству