на часы, будто ждет кого-то еще; у меня, наверное, осталось не больше пяти минут – скоро придут ее подруги. Я едва сдерживаюсь, чтобы не взять ее руки в свои, – я хочу освободить их, снять эту аристократическую зажатость. Я как будто перенесся в эту минуту в какое-то иное место, туда, где животное не отличить от святого, а благодать смешивается с инстинктивными порывами. Я улыбаюсь – она должна почувствовать, что я ничего не жду, ничего, кроме того, что происходит сейчас, ощутимо и осязаемо, и что я не пытаюсь ни назвать, ни остановить. Ей невдомек, как я ослеплен, я не перестаю улыбаться. Наши руки избегают друг друга, держатся за свои чашки, сближаются время от времени у пакетика с белым сахаром – он валяется на столе, обозначая границу, пересекать которую нельзя. Это молчание, в котором мы под прикрытием страха и сдержанности открываемся друг другу, продлилось несколько минут. Потом она заговорила о малышке, которую зовут Хлоя, о книжной новинке, которую она читает и никак не может понять, нравится ей или нет. После каждой фразы она чуть поджимает губы, косясь в сторону выхода. Боится, что ее увидят? Она по-прежнему избегает моего взгляда, создавая иллюзию, что между нами ничего еще не произошло.

Я поддерживаю беседу, интересуюсь ее профессией и пытаюсь оправдать мою неосведомленность о предмете вопросительным вздохом. Когда она хочет ответить мне тем же, я опережаю ее и говорю, что никогда не был политическим беженцем и приехал во Францию в первый раз не из-за своих убеждений, а просто для настроения, как говорится.

– Почему вы выбрали профессию психотерапевта?

– Мой график позволяет мне в среду днем отвозить сына к дантисту, а на следующий день я могу выпить с вами кофе.

Короткая пауза, она опускает взгляд в наполненную до краев серую чашку и добавляет:

– Мне нравится держать руку на пульсе человеческих страданий. И в то же время мне необходимо сохранять пространство для маневра в моей жизни.

Она не хочет распространяться о своей профессии, и у меня правомерно возникает вопрос, а действительно ли она любит то, чем занимается.

– В Китае боль лечится в молчании и благодаря ему. Я сам применял эту методику еще с детства.

Я тут же жалею об этих словах, которые могли прозвучать презрительно по отношению к ее профессии. Но я безмятежно улыбаюсь, я счастлив следовать за ней в ее рассказе, как будто мы вместе идем по улицам Парижа. Слушая ее, я внимательно в нее всматриваюсь. Ощутила ли она волну, которая вот-вот поднимется в этом с виду спокойном море, по которому мы плывем? Я не уверен.

Она спрашивает:

– Что вы делаете в Париже?

– Лечусь и жду выздоровления.

– Вы правы. Париж похож на больницу. Здесь можно встретить всевозможных больных, их стоны и жалобы отличаются на разных улицах, но они есть. Этот город стал гнездом одиночеств, они ужасны, постыдны, огромны. Молодежь скоро не сможет здесь жить.

– Город без пожилых людей – мертвый город. В Пекине в хутуне, где я живу, троим из наших ближайших соседей больше восьмидесяти пяти лет. Они выходят из своих домов в пять часов утра, чтобы почистить зубы на улице или помочиться, а потом, дождавшись половины седьмого, идут покупать свежие овощи. С первым лучом солнца они усаживают свою скуку на пыльные кирпичи, служащие им стульями, а чтобы не запачкаться, застилают их газеткой, – и обсуждают новости по соседству и в масштабе страны. Время проходит быстро, оно дружелюбно – каким-то таинственным образом этим больным телам отмерен долгий срок. Когда одному из них плохо и это становится заметно, остальные смеются, чтобы не драматизировать. А назавтра один или двое из них обязательно принесут третьему отвар лечебных трав или свежего имбиря, а то и пачку сигарет.

– Да, это верно. Чего не хватает Парижу, так это стариков. Куда они подевались? Некоторые мои пациенты совсем не интересуются своими родителями, пока те не умрут. Я вас понимаю – я сама никогда не могла обойтись без присутствия пожилых людей, это на уровне инстинкта, без них как-то неуютно, как без кошки в квартире.

– У нас старики – это свидетельство глубокой народной мудрости, причем эта мудрость не имеет никакого отношения к смерти: наоборот, к долголетию. Пращуры за каждым столом, на каждом празднике – залог счастливой жизни и здоровья. Лично я надеюсь дожить до ста лет!

– Я часто говорю, что не хочу умереть дряхлой и впавшей в маразм, но когда задаюсь вопросом, в каком возрасте хотела бы уйти – в восемьдесят? в восемьдесят пять? – чувствую, что неспособна ответить. Кем я стану к тому времени? Как буду воспринимать свою жизнь? Стоит мне представить, как я скомандую: «Отдать якоря!», все во мне протестует, меня одолевают сомнения. Кому, в сущности, решать? Есть ли возраст у нашей души? Это слишком важные вопросы, не надо на них отвечать.

Чем больше она говорит, тем больше оживляется, а я вижу, как нас окутывает солнечный круг, отделяя от остальных клиентов кафе. Я больше не слышу ни гула голосов, ни моих внутренних демонов, убеждающих меня, что я смешон или непривлекателен. Наши души направляют тела, и наоборот – поток небесных энергий обнимает нас, я беру ее руки в свои и наконец сжимаю их.

Мы снова встречаемся через четыре дня в сквере Девятнадцатого округа, далеко от ее квартала. Я беру ее под руку естественным и властным жестом, вдруг напомнившим мне доктора Суня. Если посмотреть, как мы идем бодрым шагом, ничего не говоря, нас можно принять за пару, привыкшую быть вместе. Я останавливаюсь у больших деревьев и показываю ей их корни. Я осознаю свое превосходство над ней в этом вопросе. Она не разбирается ни в деревьях, ни в цветах и делает вид, будто ей интересно, чтобы понравиться мне. Ее запястье лежит на моей ладони, моя рука держит ее локоть и ведет ее, как незрячую. И я черпаю в себе новую силу: я могу идти вперед – впервые в жизни – не один, а с кем-то.

Оазис в пустыне

Вернувшись домой после этой прогулки, продолжавшейся два часа, Инес, понимает по звуку своих решительных шагов в коридоре, что ей не устоять. Это игра между Инес сегодняшней и той Инес, которую она знает с начала своей профессиональной деятельности. Мысль о неоднозначном выборе всплывает в ее сознании, ведь все, кажется ей, уже решено ее телом, на которое она смотрит как на чужое. Положив пальто на кровать, она вспоминает обещание, которое дала своей тряпичной кукле, когда ей было восемь лет.

«Однажды я уйду отсюда