видел только каллиграфию и сам умею обращаться с кисточкой – писать для меня все равно что дышать. Когда мой дед выводил иероглифы на рисовой бумаге, я смотрел на него с благоговением, которое ученик испытывает перед великим учителем. Это единственное, что я помню о нем до несчастья. Йейе в одиночестве, спокойный и сосредоточенный, с кисточкой в танцующей руке, сознающий, что прикасается к источнику великой культуры. Я наклоняюсь, уставившись на этот свиток, который сулит мне больше сюрпризов, чем единственный фильм про любовь, увиденный однажды в кино с матерью. Горы приходят в движение, меняя свои очертания, и цвет на заднем плане, зелено-голубой, сверкающий алмазом, потом бирюзой, притягивает взгляд и привлекает внимание к мелким деталям. Несколько фигурок – они крошечные, но их присутствие, как стержень, держит все вокруг, и я тотчас отождествляю себя с ними – тают на извилистых тропах. Пыл, даже плач примирились во мне, и мое лицо разглаживается подобно полотну. Я ничего не говорю, стараясь не выказывать радости. Я вошел в картину.

– Возьми, я дарю ее тебе.

Я по-прежнему молчу – это рефлекс, но он толкует его как отказ и настаивает:

– У меня есть еще, это копия – я сделал ее в академии, чтобы набить руку.

Я принимаю подарок, даже не кивнув в знак благодарности, – что же он попросит у меня взамен?

Мы встречаемся на следующий день после обеда напротив нашего дома – Гэгэ обещал показать мне свой блокнот с эскизами. Углем и карандашом он рисует жизнь в хутунах, хочет сделать это своей «фишкой» и борется в академии за признание интереса к таким темам. Это прямоугольный блокнот на спирали, его можно быстро листать, создавая иллюзию движения. Но к делу – я нужен Гэгэ.

Наша сделка проста: с дядиным пропуском я позволю ему заходить во дворы, в дома и там спокойно рисовать, выдавая себя за чертежника, которого прислали из администрации. Для этого я должен раздобыть ему нарукавную повязку и разрешение. Взамен он научит меня азам французского языка: его отец был переводчиком Бальзака и «покончил с собой» в 1972-м. Мне быстро удалось уговорить дядю, ничего не понимавшего в живописи, я упирал на то, как важно такое соглашение, «которое окупится сторицей в будущем». Когда Шушу получил от Гэгэ первый подарок – копию каллиграфии Ми Фу[33] на свитке плотного шелка, – перед его глазами тут же развернулся ковром рынок традиционного искусства, и он повторял всем и каждому, чаще всего смеясь, что надо шевелиться, возвращаться к конфуцианским ценностям наших предков и что у каждого в доме в скором времени должны быть четыре сокровища нашей традиции: тушь, тушечница, кисточка и бумага.

Правда, полюбовавшись подарком, дядя через несколько дней без труда нашел товарища, перед которым у него имелся должок, и тот был очень польщен, получив этот свиток вместо традиционного блока сигарет. Я же получил нарукавную повязку, позволившую Гэгэ свободно рисовать внутри закрытых дворов на территории района Дунчэн, где мой дядя приобрел известную власть. Я так и не узнал, случайно ли мой «старший братец» обратился ко мне в тот день, когда мы с дядей обходили дома, или давно следовал за нами с определенным умыслом. Гэгэ сказал мне, мол, потому, что у меня была такая же красная каскетка, как у него; но я догадываюсь, уже зная о его плане, что он готовился к нашей встрече несколько недель и присутствие дяди сыграло свою роль в выборе, который он остановил на мне. Как бы то ни было, это ничего не меняет – я уверен, что эта встреча была предначертана и устроена незримыми силами. Последовав за ним, я повинуюсь законам природы и вхожу в поток приключений, который унесет меня далеко, туда, куда, я смутно чувствую, мне и должно попасть.

Я подчиняюсь его взгляду, не испытывая никакого унижения, – мне нужно примириться с ним, держащим на расстоянии все, что я вижу. Так я вновь возвращаюсь к рисованию, не беря карандаш в руку, но фиксируя намерение в уме. Формы и их объемы, которые я хочу «овеществить», врастают в мое собственное тело, и я изображаю их, сам того не зная, сливаюсь с их энергией, как художник вбирает в себя дух бамбука. Еще я узнаю от моего учителя, что женщины в Париже с июня до сентября носят коротенькие и легкие цветастые платья, которые задираются, когда они садятся в автобус, и что глаголы во французском языке спрягаются в разных временах, удержать которые в памяти невозможно. Запоминаю, что французы романтичны, дарят розы без всякого повода и запросто говорят женщинам, что они красивы, хотя даже не обручены с ними.

Секрет Йейе

Мы с матерью и дедом живем в доме, состоящем из одной-единственной комнаты, разделенной пластмассовыми ширмами на несколько закутков. Мы почти не разговариваем друг с другом. За нас это делает телевизор, дядя установил его дома в тот день, когда мне исполнилось пятнадцать лет.

Черный ящик, облаченный в великолепный зеленый картон, возник подобно божеству, и я до сих пор помню, как были горды дядя, отец, оказавшийся тогда дома, мать и кузен, который пришел нам помочь.

Появление телевизора стало как бы крещением – казалось, с этим благословенным гостем мы войдем в новое сообщество; это помазание богатством и современностью выделит нас среди соседей, но ненадолго. Шушу, красиво перевязав телевизор желтой лентой, потребовал минуты тишины перед выключенным аппаратом, который из-за проблем с установкой антенны заработает только через год. А до тех пор надо будет вытирать пыль с экрана и вообще ухаживать за нашим новым «жильцом», чье предназначение – просвещать нас, развлекать, показывать нам мир и служить фоном во время наших обедов и ужинов.

Во время этого ритуала приобщения к современности, экспромтом устроенного Шушу, дедушка успел положить на мою кровать роскошную коробку из раскрашенной жести, полную белых карамелек «Да Бай Ту», и связанную матерью шапочку, которую я надену только один раз, чтобы доставить ему удовольствие.

Я точно знаю, что конфеты положил мне на кровать дед своими руками, но об этом никак нельзя было догадаться по его поведению: чтобы прошмыгнуть незамеченным, он воспользовался оторопью, в которую ввело нас вторжение экрана.

Я помню, как встал с кровати и примерил шапочку, – единственным зеркалом для меня был довольный взгляд матери; помню и браслет из ореховых скорлупок, который подарил мне дядя, – я тут же надел его на руку, уже предчувствуя, что он принесет мне удачу и счастье.

Потом я открыл коробку с конфетами и поспешил предложить их дяде и матери, но не посмел