Шушу – младший брат моей матери. Ему было тридцать лет, когда я начал ходить за ним по пятам. Худой и гибкий, как бамбук, он терпел школу до четырнадцати лет, потом работал в поле и, наконец, приехал к моей матери в Пекин. Мы родом из крестьян, поэтому семья не слишком пострадала за последние десять лет. Они тихо сидели в квартале, благоразумно не видя и не слыша тех драм, что разыгрывались совсем рядом, по соседству, в некоторых больших дворах. Дядя же, с его юной лихостью, маршировал с бригадой молодежи квартала и наносил визиты семьям, которые считались «буржуазными», потому что у них дома были книги или музыкальные инструменты. К концу «культурной революции» он, по словам матери, очень изменился и уже не был так уверен в своей правоте. Пока огни «культурной революции» медленно угасали там и сям, он затеял, с помощью друга, работавшего на заводе к западу от Пекина, торговлю кухонной утварью. Жены у дяди нет, никто не знает, почему он остался холостяком, но его это как будто устраивает. С 1979 года он живет в крошечной комнатушке без воды и электричества в двух шагах от нас и почти каждый вечер приходит к нам ужинать. Он является, и всегда происходит одно и то же: сначала дядя набрасывается на миску с лапшой, потом, допивая пиво, которое сам же принес, повторяет речь, выученную назубок: «Надо шевелиться, мы все выходим на новое игровое поле, где победителями станут самые хитрые и самые крепкие». Дескать, «культурная революция» была жестока, но это нам поможет, мы прошли огонь и воду, мы сокрушили последние остатки империи и сыты до рвоты всякими братоубийственными безумствами. Теперь надо перестроить наши желания на позитив, научиться делать деньги, стать конкурентоспособными. Дядя называет это «геном хунвейбина».

Он говорит, а мы не понимаем.

Шушу завел привычку беседовать с главой квартала, чтобы как бы между прочим узнавать, что же будет твориться в хутунах в ближайшие годы. Тягостная молва разносит слухи о плане «приватизации» жилых помещений, о квартирной плате – мол, платить надо будет даже за боксы для велосипедов – и о перераспределении жилья в зависимости от средств каждой семьи…

Мать встревожена, что нам придется покинуть наше «жилье» в пятнадцать квадратных метров, где мы живем втроем, а иногда и вчетвером, когда на Новый год приезжает отец. После трех-четырех вечеров общения с главой квартала – пшеничная водка, революционные песни и темный табак, достойный участников Великого похода[30], – дядя понял, что никто толком не знает, какая судьба ждет жителей нашего хутуна. Ему предложено встретиться с главой комитета квартала. Что мой дядя скажет ему? Он понятия не имеет, но знает, что попытаться надо. В худшем случае эта встреча ничего не даст. В лучшем – будет полезной для дальнейшей жизни, для всего квартала, для его собственной семьи, то есть для нас, и для его дел. Дядя нутром чует, что от таких разговоров толк есть лишь тогда, когда сам предлагаешь решения, а не жалуешься и не задаешь неудобных вопросов.

Кстати, именно благодаря этому позитивному настрою ему и удалось добиться встречи. Дядя сказал главе комитета, что подумал над стратегией развития квартала, следуя директивам генерального секретаря Дэн Сяопина, и знает, как превратить это запутанное переплетение старых хутунов в опытное поле развития торговли, создав в нем сеть парикмахерских салонов, – пора прекращать стричь волосы на улице и разобраться наконец с очередями к мастеру по починке велосипедов, который и инструментов-то своих найти не может. Пора планировать, организовывать, вкладывать деньги и получать прибыль – иными словами, делать все то, чего мой дядя никогда в жизни не делал.

Надо заметить, что в этих грязных лабиринтах действительно царит полный хаос: никто в точности не знает, где кончается его территория, его рабочее место, его, так сказать, коммерция. Все семьи знакомы друг с другом и делят дворы ценой многочисленных ссор. Слежка каждого за всеми и всех за каждым давит невыносимым бременем. Что-то смутное витает в воздухе в последнее десятилетие, что-то так до конца и не распознанное, но до сих пор присутствующее, как безмолвная угроза, как устрашение.

Однако с конца этого периода уже начало ощущаться, что в хутунах легче дышать, люди возвращаются к своим естественным и живым корням: соседи снова рассказывают анекдоты и не боятся развешивать белье где придется. Мы все постоянно находимся под угрозой пожара: одежда и полотенца сушатся на пластиковых веревках, перепутанных с электрическими и телекоммуникационными проводами. Все живут в ужасной тесноте, и никто не знает, где их ведра, велосипеды, инструменты. Атмосфера на улочках нездоровая, так продолжаться не может: позволить тысячам человек справлять нужду там же, где они чистят зубы, не просто угроза для здоровья населения – так Китай, который на цыпочках идет к своему расцвету, того и гляди потеряет лицо.

Итак, Шушу предлагает план оздоровления квартала и оптимальное распределение деятельности. Тем более в наших хутунах начинают обосновываться рабочие-мигранты, приехавшие из многочисленных регионов Китая трудиться на гигантских стройках, а их жены открывают здесь маленькие лавочки, сяо майбу, в которых все быстро привыкли покупать сигареты и масло для приготовления пищи.

Стратегическая встреча моего дяди и главы комитета квартала состоялась в полупустом здании постройки пятидесятых годов, на первом этаже. Три охранника развалились на пыльных деревянных стульях, спят, положив головы на стол с темно-зеленой пластмассовой столешницей. Они выходят из оцепенения по очереди, в заданном ритме, словно джазовые музыканты, всякий раз, когда надо записывать сведения о посетителях в три разные амбарные книги. Каждый из них как будто сгибается под грузом ответственности, принимающей форму длинной тетради, куда должны быть занесены имя товарища, дата, время, цель визита, номер рабочей единицы.

К дяде идет молодой человек, с виду более энергичный, однако он шаркает стоптанными башмаками, а на голове у него каскетка хунвейбина, грязная и дырявая. Он провожает Шушу в кабинет главы комитета квартала, напрямую подотчетного генеральному секретарю окружной комиссии по хутунам, который, в свою очередь, должен каждую неделю представлять доклад правительству Пекина. Дядя кланяется, но садиться не торопится, дожидаясь, пока глава сделает ему знак, а тот тоже не спешит. Шушу принес в своей зеленой котомке революционера две бутылки пива и две пачки сигарет и ждет удобного момента. Глава очень занят, штампуя огромные кипы бумаг, и не говорит ни слова; дядя стоит лицом к столу, но на некотором расстоянии, не выказывая ни смущения, ни нетерпения. В кабинет возвращается сонный молодой человек – тот, что шаркает ногами. Неопределенно махнув рукой