После того внезапного бегства я почувствовал себя другим, и мне больше не пришлось прилагать никаких усилий для участия в церемониях проводов состарившегося Волопаса в края небесной владычицы. Я осознал в ту пору, что культ умерших представляет собой важнейший и самый сокровенный обычай нашего общества, что нет уз более духовных, чем эти, символические, когда мы не только в кругу семьи, но и в одиночестве, запершись в комнате или выйдя на тихую улочку, поручаем огню поддерживать нашу связь с ушедшими. Этот культ позволяет нам сделать то, что мы не осмеливаемся сделать, пока они живы: сказать «я люблю тебя».

Праздник Небесного света

Мать позвала меня, сказав, что ей нужна помощь, чтобы разобрать вещи в закутке нашей комнаты, который был отведен деду, – мы в шутку называли этот уголок его «спальней». Несколько побитых молью свитеров и металлические стаканы валялись на узкой кровати, где я любил полежать, когда Йейе не было дома.

Не глядя на меня, мать попросила вынести всю одежду Йейе и вырезать из каждой вещи квадратик ткани размером четыре на четыре сантиметра: четверка у нас – число смерти. Она обо всем подумала: в моем распоряжении были портновские ножницы и табурет деда. Я решил оставить в шкафу несколько рубашек Йейе – все они были одного цвета и одного фасона.

Я чуть было не сказал матери, что не хочу прикасаться к одежде покойного, ведь одежда казалась мне живой, готовой к носке, как будто смерть еще не настигла ее. Эти вещи ждали рук, шеи, тела старика. Трогать одежду умершего – значило испачкать ее, смириться с тем, что больше она ему не послужит. Я не могу, я не должен. Но я так ничего и не сказал матери – главное было вырезать квадратики аккуратно и не разочаровать ее. И я повиновался, я давно привык повиноваться молча, из лени и покорности. Но чтобы самому не доставать из шкафа рубашки, брюки, трусы, кальсоны и все зимнее белье, носки и носовые платки, я пристроил табурет по другую сторону кровати и смотрел, как мать с печальным видом опустошает шкаф и свою детскую память. Она не плакала и знала, что делает; казалось, это кружевница разматывает назад нить времени. Для нее что-то расплеталось, чтобы вновь сплестись иначе. Ведь из этих кусочков ситца и шерсти она сошьет что-то вроде коврика – уж не знаю, для чего он нужен, – но еще она сделает из них мабу, тряпицу, которой можно будет протереть могилу 3 апреля, в день Цинмин, в праздник Небесного света, в день поминовения.

Стало быть, это нужное и важное занятие, и я тоже принялся за дело, цепляясь за образ божественного света и мысленно подсчитывая: в общей сложности три пары брюк, три рубашки, одна пижама, восемь пар носков и три пары белья на зиму. Стоило матери отвернуться, я прижимался носом к каждой вещи и тотчас узнавал запах Йейе, я принюхивался с тревожным облегчением больного, когда он начинает ощущать первые признаки действия морфия.

Напряжение отпускало мое существо.

Пот никуда не делся. Даже на тщательно выстиранной одежде он хранил верность своему хозяину, как стыдливый пес с мокрой шерстью. Это была смесь запахов влажной земли, лекарственных трав и жареного чеснока.

– Поторопись, сынок, у нас мало времени – скоро придут люди забрать бо́льшую часть его вещей, чтобы раздать тем, кто в них нуждается.

Мне показалось ужасным, что можно отдать кому-то одежду моего деда, и я решил сохранить хотя бы один носовой платок. С этого дня я питаю к вещам фетишистское почтение.

Роковое несчастье

Существует народное поверье, что иные несчастья передаются в семьях из поколения в поколение и что так происходит до тех пор, пока не появится «укротитель драм», который оборвет фатальную цепь событий и направит судьбы членов семьи по иному пути. Этот «укротитель драм» – единственный, кто может, ничего определенного не делая, разомкнуть порочный круг.

Когда я вернулся из больницы, где долго лежал после несчастья, соседи и даже Шушу каждый раз, встречая меня, повторяли, воздев руки к небу в знак скорби, одни и те же слова: «Воистину, что за семья!» Я не понимал, что значит это «воистину», но догадывался, что это слово люди произносят не просто так, – судя по всему, случившееся со мной вытащило на свет передаваемый из поколения в поколение рок. Значит, моя «драма» была не первым потрясением основ нашей семьи.

Если считать в километрах, деревня моих предков находилась недалеко от Пекина. Но на телеге с запряженной в нее старой клячей, голодной и полуслепой, путь занимал три с половиной часа.

Раз или два в неделю мои прадед и прабабушка покидали дом в четыре часа утра. Будь то сорокаградусная жара или снег, они отправлялись в столицу торговать на одном из самых больших рынков района Дунчэн. Они привозили капусту, кукурузу, картофель, а главное – но об этом никто не должен был знать, кроме заказчиков, – молоденьких тощих ягнят, только что зарезанных шурином кузена моей прабабушки, который был мусульманином.

Однажды в полевую страду четырехлетнюю девочку, мою будущую бабушку, оставили дома одну, уложив на кан[34]; стояла невыносимая жара и сушь – при такой температуре все двери оставляют открытыми, чтобы впустить хоть немного воздуха, и в дом может зайти кто угодно. Но в ту пору все соседи были знакомы между собой, деревня напоминала большую семью, что позволяло избегать ссор и скандалов, которые навредили бы гармонии, провозглашенной партийными бонзами из разных комитетов.

Почему эта малышка оказалась днем предоставлена сама себе? Жар помешал ей пойти с родителями в поля, и она, дрожа в полусне, прижимала к себе серую тряпичную куклу, которой привыкла рассказывать разные истории, – все они были похожи на те, что она слышала вечерами, когда отец приглашал в гости соседей, тоже работавших на крупных землевладельцев, которым они служили денно и нощно. Люди арендовали землю по кабальным ценам, которые росли из года в год, и ждали «другого Китая», но сами ничего не делали, только «перебивались», промышляя всякой незаконной торговлей. Вечером, часам к семи, они собирались маленькой компанией, пили крепкое белое вино и, покуривая трубки с опиумом, травили всевозможные байки: мифологические, эротические, революционные. Плохо засыпавшая девочка, которая много лет спустя станет