– Ну, пока.

– Ну, пока.

Я подхожу к воротам. Он кричит мне вслед:

– Постой!

Я оборачиваюсь. Он достает из сумки пакетик арахиса и протягивает мне.

– Откуда ты знаешь, что у меня кончились орешки?

– Я не знал. Знал только, что ты их любишь.

Получив такой необычный подарок на первом свидании, я не могу сдержаться. Я решаюсь открыться ему.

– Я обожаю арахис. Хорошо, что ты мне его принес. А кассета ― единственное воспоминание о моем папе. Его голос. И песня, которую, как мне кажется, он записал для меня, когда мне было два года.

Он смотрит на меня напряженно и в то же время с любопытством. Я продолжаю:

– Он умер, когда мне было около четырех лет. Не знаю как ― я ничего не помню. Я даже не помню его лица. У меня есть только кассета с его голосом.

Любовь подходит ко мне очень близко. Вот еще одна красивая фраза или сцена: «Любовь находится очень близко от меня». Любовь стоит очень близко… и, кажется, проявляет ко мне искренний интерес:

– А твоя мама? У нее ничего от него не осталось?

– Нет. Она уничтожила его фотографии. Перестала общаться с его семьей. И никогда ничего не рассказывает. Никогда не отвечает на вопросы. Это тайна. Так стремно.

Парень снова пытается приблизиться ко мне, как будто хочет обнять. Почему все, кроме меня, считают, что обниматься ― это так естественно? Я отстраняюсь. Он смотрит мне в глаза, и мои ноги начинают дрожать ― я боюсь, что вот-вот упаду.

– Прости. Если бы я знал, я бы не спрашивал. Ты могла не отвечать.

– Все в порядке. Он был хорошим. А проблема как раз в этом. Никто никогда ничего не говорит.

Он не знает, что еще сказать. Я тоже не знаю. Поэтому я машу рукой, открываю ворота и вхожу на ферму.

– Спасибо за арахис. Правда.

Я закончила свое первое свидание крайне поэтичной фразой, вам так не кажется? «Спасибо за арахис». Сегодня ночью я не смогу заснуть, это точно. Буду думать и думать об этом неловком первом свидании, о газировке, от которой я отказалась, об арахисе и о его улыбке.

Именно это и происходит. А еще я слышу скрип бамбука. Вставляю папину кассету в музыкальный центр в гостиной. Слушаю на большой громкости, чтобы узнать, успокоит ли это меня. Все без толку.

На часах в дядиной спальне уже 2:10 ночи. Не помню, чтобы когда-нибудь ложилась спать так поздно. Я пребываю в таком волнении, что даже думаю позвонить маме, рассказать ей правду и уехать из этого города. Сбежать от этого парня. Сбежать от своих чувств.

Вдруг к скрипу бамбука примешивается музыка. Я не сразу понимаю, но так и есть: это музыка. Я встаю с кровати, открываю окно в дядиной спальне и вижу, как Любовь играет на гитаре и улыбается. И играет он не что-то случайное. Это мелодия, которую папа написал для меня. Не может быть. Это просто невозможно. Он похитил голос моего папы.

Это не мой папа

Должно быть, вы находите всю эту историю очень запутанной или мелодраматичной. Помню, я обещала, что в моей истории будет Любовь и вздохи от счастья в финале. Я тоже хочу к этому прийти. Но пока что я здесь, совершенно сбитая с толку событиями последних нескольких дней. И, честно говоря, я в полном замешательстве от того, что происходит прямо сейчас. Любовь поет мне серенаду. Серенада ― это нечто прекрасное, старомодное и романтичное, она подразумевает, что ты играешь на инструменте или поешь под окном объекта своей любви. Знаю, это похоже на сцену из фильма: он очень хорошо играет на гитаре, и у него красивый голос. Проблема в том, что именно он поет. Откуда он знает песню, которую папа написал для меня, и почему решил ее исполнить? Что он задумал?

Я ничего не понимаю, но все равно открываю дверь. Иду к воротам. Немного пошатываюсь, но иду. Он улыбается. Мир замирает в ожидании вопроса Любви.

– Тебе понравилось? У нас в Салту-Бониту до сих пор принято петь серенады!

– Ты слушал кассету?

– Что?

– В тот день, когда ты принес мне плеер. Ты слушал кассету?

Знаю, мне следовало отреагировать иначе. Броситься ему в объятия или наконец-то вздохнуть от счастья, как я всегда мечтала. Но эта история далека от завершения. Услышав, как он поет песню, которую сочинил мой папа, я вышла из себя. Впрочем, он сразу же все объяснил:

– Нет, я не слушал кассету. Но я слышал песню. Ты сегодня включила ее НА ПОЛНУЮ ГРОМКОСТЬ. Я слышал ее, когда уезжал. Ну как, тебе понравилось?

– Я не знаю. Это странно.

– Странно в хорошем смысле или в плохом?

Сам его вопрос странный. Я не знаю, что ответить. На самом деле я совсем не понимаю, что со мной происходит, когда я нахожусь рядом с этим парнем. Я не просто волнуюсь, я словно становлюсь другим человеком. К тому же он вмешивается в историю моего отца, историю, которая мне неизвестна. Не знаю. Это странно в хорошем смысле или в плохом? Он не дожидается моего ответа и снова начинает играть. Я сажусь у ворот, чтобы послушать. С ума сойти, он такой красивый. Его голос переносит меня куда-то далеко. В место, где я никогда не была. Это не бассейн, хотя я ощущаю себя частью этого места. Но с каждым мгновением что-то словно ломается. Внутри меня. Дело в его голосе.

― Так тиха и молчалива. Лишних слов не говорит. Словно хмурая олива. Улыбаться не велит[16].

Он изменил текст песни. Нет, не просто изменил. Он его убил. Я тут же переношусь обратно из того уютного места, куда меня унесла мелодия, и кричу. Чувствую комок в горле ― кажется, я вот-вот расплачусь. Я была бы не против расплакаться, но могу только кричать:

– Странно в плохом смысле! Пожалуйста, уходи! Не пой больше эту песню, хорошо? Больше никогда. Это моя песня. Только моя. В ней нельзя менять слова. Тебе нельзя было даже слышать ее.

Он смущается и, нахмурившись, уходит прочь. Я забегаю в дом.

Разумеется, заснуть я не могу. Я не боюсь скрипа бамбука, стрекочущих сверчков или чего-то еще. Я боюсь самой себя. Своей реакции на переделанную песню. Реакции, которой у