— Да вы что? — опешил трактирщик, округлив глаза. Его рот был открыт, как у рыбы на суше.

— Ага, — грустно вздохнула я, наслаждаясь каждым его вдохом, каждым его движением. Это была моя симфония. — Но об этом никто не знал. Она боялась кому-то говорить… Только горничной сказала. Она как раз хотела объявить принцу долгожданную новость… Но не успела…

Он сейчас сидит в темноте, Вальсар. И видит меня. Видит, как я стою на коленях. Видит, как Лила садится. Видит, как его нога давит мне на затылок… И каждый раз, когда он это видит, он слышит шепот: «Ты убил его. Ты убил своего сына. Ты убил свою дочь. Ты убил… себя».

Я улыбнулась трактирщику. Самой невинной, самой искренней улыбкой.

— Бедняжка, — всхлипнула я, глядя на свой портрет в газете. — Такая молодая… Такая… надеявшаяся.

Пусть сходит с ума. Пусть пьет. Пусть молится. Это его крест. Его живой трон — теперь его собственная совесть. И пусть он на ней сидит. Вечно.

— Не может быть! Тогда это вдвойне трагедия! — выдохнул трактирщик, уже представляя, как этот слух разлетится по городу.

— Ну что мы все о принцессе и о принцессе, — заметил дед, грустно глядя на дно кружки.

— Ну что мы все о принцессе и о принцессе, — заметил дед, грустно глядя на дно кружки. — Ты мне лучше скажи, Альфред, где найти покупателей на мой старый фургон? Он еще в хорошем состоянии! На ходу! Две лошадки в придачу!

— Фургон? — спросила я, глядя на старика. — А что за фургон?

— Да я зелья когда-то продавал. Нелегально. — Он хихикнул, как заговорщик. — Там надо каждое зелье у магов регистрировать, получать на него патент! Это таких денег стоит! Я столько не заработаю! А оно мне надо? Бюрократия, будь она неладна! Я жил по принципу: «Если лечит — значит, можно!». А теперь вот хочу дом. Остепениться!

— Ну да! Знаю я твои зелья! — фыркнул трактирщик. — Одна липа! Ничего не работает.

Дед обиделся.

— А сейчас хотите дом купить? — переспросила я, глядя на его потрепанный камзол.

— Видят боги, старые кости уже плохо переносят дорогу! — вздохнул он, потирая спину. — Торговцам он не нужен! Богатым — точно! Они вон лавок себе понаоткрывали, как грибы после дождя! А у бедных денег нет! Я им говорю: «Фургон — вещь полезная! В нем жить можно! Считай, дом на колесах! И лавка внутри! Где хочу, там и продаю!». Я с ним, считай, полмира объездил! От Белых Песков до Змеиных Гор. И знаешь, что я понял?

— Что? — заинтересовалась я.

— Что люди везде одинаковые. — Он посмотрел на меня с неожиданной серьезностью. — Где бы ты ни остановилась — найдутся те, кто захочет купить, те, кто захочет украсть, и те, кто просто посмотрит и скажет: «Фу, какая дрянь!». Главное — не слушать последних. И не бояться первых. А со вторыми… ну, тут уж как повезет. У меня однажды чуть не сожгли фургон. За «любовное зелье», что не подействовало. Мужик решил, что жена ему изменяет… А не то, что он просто… не очень. — Дед многозначительно подмигнул.

Так, а вот это уже интересно! В случае чего я ловко свернулась и всё! Ищи — свищи! Для блинной фургон может и подойти!

Я представила, как он стоит на площади, как я продаю блинчики…

— И сколько вы за него хотите? — спросила я, глядя на старика.

— Тыщу лорноров! — произнес он, выпячивая грудь, как генерал на параде.

— Ого! — прыснул трактирщик. — Теперь я понимаю, почему его у тебя никто не покупает! Это же такие деньжищи!

Глава 14

— А можно посмотреть? — спросила я, глядя на старика. — Я подумываю его купить.

Старик сполз со стула и повел меня на задний двор, где паслись две лошадки. Фургон был старым, краска с него слезала, но выглядел он довольно большим.

— Сюда, — позвал меня хозяин, открывая магический замок на двери. — У меня тут беспорядок, так что не обращайте внимания. Это не беспорядок, это… творческий хаос! Архив моей славы!

Внутри было тесновато, грязновато и пахло травами. Несколько пучков сушились над кроватью.

— Вот тут магический символ! — произнес старик, а я увидела, как по одному движению на стене стало появляться окно и прилавок. — Он открывает лавку. Работает безотказно. Десять лет как часы. Ну, почти. Иногда, если сильно злиться, он открывается в другую сторону. Но это мелочи.

— Тут удобства! — Он толкнул маленькую дверцу, где душ и туалет представляли собой единый антисанитарный ансамбль. — Вода не всегда горячая. Но зато всегда… влажная! — Он хохотнул. — Тут кровать, столик, шкаф… Вот горелка… Две штуки… Чтобы зелья кипятить! За кроватью — старая вывеска. Если нужна, то пусть будет. Я ее обычно достаю, когда колесо в грязи застревает! Удобно, знаете ли… Как рычаг! Воду нужно набирать! Вон там ведро висит! Запасы небольшие, но помыться хватает!

Ну, если здесь прибраться, покрасить его, привести в порядок, то вполне можно сделать блинную! А что? Встала на площади и давай жарить свой фастфуд!

— Беру! — кивнула я, доставая роскошный браслет. Он сверкнул в луче света, пробившемся сквозь дыру в крыше.

— Где взяла? — спросил старик, прищурившись. Его глаза, казалось, вдруг стали острее.

— Где взяла, там больше нет, — улыбнулась я, вспоминая наглость.

— Ворованное, что ли? — спросил он, но в его голосе не было осуждения, а скорее… любопытство. — Или… выигранное?

— А вам какая разница? — улыбнулась я, мысленно представляя, как фургон заиграет новыми красками. — Главное — он настоящий. И он стоит тысячи лорноров, да?

— О, настоящий, как моя печень после тридцати лет экспериментов с зельями и отварами! — Он взял браслет, повертел в руках, даже подышал на камни. — Красивый… Семейная реликвия?

— Семейная, — кивнула я, не моргнув глазом. — Но семья… переехала. Надолго. И не оставила адреса.

Дед посмотрел на меня. Долго. Прямо в глаза. Потом медленно кивнул.

— Ага. «Переехала». Понятно. — Он спрятал браслет в карман. — Знаешь, девочка, я за свою жизнь повидал всякого. Людей, которые бежали от мужей. От долгов. От самих себя. И знаешь, что я им всегда говорил?

— Что? — прошептала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— «Колеса крутятся, пока крутится жизнь. А жизнь… она всегда найдет, где остановиться». — Он усмехнулся. — Так что… удачи тебе с этим… домом на колесах. И с лошадьми. Они упрямые, но верные. Как старые друзья. Или как старые враги — зависит от того, с какой стороны садиться.

Мы ударили по рукам. Его ладонь была шершавая, как