Она помолчала, разглядывая меня с прищуром.

— Ладно, — сказала она наконец. — Посмотрю на твою девчонку. Но ничего не обещаю.

Я кивнул и вышел на улицу.

Влажный воздух облепил лицо, тяжёлый и душный. Сезон дождей подбирался к городу, и небо над крышами наливалось свинцом.

Так… надо ещё раз всё обмозговать.

Степан не проблема. Старик предан и честен, просто нетерпелив. Его я буду держать в курсе, подкидывать мелкие задачи, чтобы чувствовал себя нужным. Митяй и Кузьмич сделают что скажут и не станут задавать лишних вопросов.

Настоящий риск — Хрусталёв-младший. Не потому что болтливый, а потому что раздавленный. Люди в таком состоянии делают непредсказуемые вещи: пьют, срываются, ищут виноватых. И если в один вечер к нему подсядет кто-то участливый и нальёт лишнюю кружку, если задаст правильные вопросы и покивает в нужных местах…

Нужно за ним присмотреть. Дать парню занятие, цель, что-то, что не даст провалиться в яму. Может, подключить к тренировкам с Данилой. Физическая работа держит голову в порядке лучше любого зелья. Я это знал по прошлой жизни, когда вытаскивал людей из дерьма с помощью гантелей и пота.

Но это потом. Сейчас меня ждала Академия и вечерняя тренировка.

Глава 15

Птенцы растут

Тренировочный двор встретил меня звуками, которые я узнал бы с закрытыми глазами: тяжёлое дыхание, топот ног по утоптанной земле, и голос — скрипучий, командный, абсолютно уверенный в собственном праве орать на всех, кто не успел спрятаться.

— Тридцать пять! Тридцать шесть! Чего отлыниваешь, мясо⁈ Я сказал отжиматься, а не землю нюхать!

Сизый расхаживал по краю крыши навеса, и когти его скребли по черепице с таким звуком, от которого сводило зубы. Тройка внизу пыхтела, потела и страдала, причём каждый делал это по-своему: здоровяк Гриша багровел и сопел как паровоз, но держал темп. Тощий Фёдор дрожал на каждом подъёме так, будто вот-вот рассыплется на части. Нервный Павел отжимался с такой скоростью, словно надеялся закончить раньше всех и сбежать, пока никто не заметил.

Данила появился у входа на площадку, остановился и несколько секунд молча смотрел на эту картину. Потом потёр переносицу, вздохнул и двинулся вперёд.

— Сорок один! Сорок два! — Сизый не замечал ничего вокруг, полностью поглощённый ролью командира. — Это что за кисель⁈ Фёдор, ты отжимаешься или землю целуешь⁈ Гриша, задницу ниже, ты не на свидании! Павел, хорош дёргаться, ты боец или припадочный⁈

— Отбой.

Голос Данилы был негромким, но в нём звенело что-то такое, от чего тройка замерла мгновенно, будто их выключили. Гриша рухнул на живот и лежал, тяжело дыша. Фёдор перекатился на спину и уставился в небо так, словно увидел там божественное откровение. Павел сел и начал судорожно хватать ртом воздух.

Сизый медленно повернул голову.

— Это чего сейчас было?

— Отбой, — повторил Данила и кивнул на тройку. — Минута отдыха, потом перейдем к разминке. Сначала нужно хорошенько растянуться.

Пауза была долгой и тяжёлой, как грозовое облако. Сизый моргнул, потом ещё раз, и видно было, как в его птичьей голове не сходятся какие-то очень важные детали.

— Слышь, отморозок, — он произнёс это так, будто само имя было оскорблением, — ты чего творишь? Я тут тренировку провожу, а ты влезаешь со своим «отбоем»?

— Тренировку теперь провожу я, — Данила скрестил руки на груди. — Сегодня утром Господин Морн назначил меня командиром этой группы.

— Чё? — Сизый аж подавился воздухом. — Каким ещё командиром? Братан меня поставил главным! Лично! При всех! Подошёл и сказал — Сизый, ты за старшего, гоняй этих салаг, пока меня нет!

— Это было до того.

— До чего — до того⁈

— До того, как он поговорил со мной.

Сизый спрыгнул с крыши на перила навеса, и доски жалобно скрипнули под его весом. Теперь они с Данилой стояли почти вровень, и жёлтые глаза химеры сузились до щёлок.

— Слышь, отморозок, — Сизый наклонился вперёд, и когти его впились в дерево перил, — я не знаю, чего ты там себе нафантазировал. Может, перегрелся на солнышке. Может, в столовке чего-то несвежего хапнул. Бывает, я не в претензии. Но раз ты, видимо, не догоняешь, давай объясню расклад по-простому. Я — Сизый. Я с братаном с первого дня, когда тебя тут ещё и близко не было. Я за него впрягался, я с ним в деле был, я ему, между прочим, ему жизнь спасал! Ну… почти спасал, но это детали. А ты кто? Две недели тут тренируешься, и уже командир? Не смеши мои перья.

Данила выслушал всё это молча, скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок.

— Знаешь, ты мне напомнил одну историю из детства. У нас в Верхнеграде жила собака по кличке Бурка. Злющая была, рыжая, с такой мордой, будто весь мир ей задолжал и не отдаёт. Десять лет охраняла двор, рычала на всех подряд, кусала кого успевала, и искренне считала, что двор принадлежит ей, а хозяева — это так, приложение к будке. И вот однажды отец привёл нового пса, молодого, из служебных. Поставил его на двор, объяснил, что теперь он тут главный, и ушёл по делам.

— И чё?

— И Бурка три дня бегала за этим псом и гавкала. Гавкала, гавкала, гавкала. С утра до вечера, без перерыва на сон и еду. А пёс шёл и делал своё дело: обходил двор, проверял забор, нюхал углы. Не огрызался, не рычал в ответ, просто работал. И через три дня Бурка охрипла, легла в углу и наконец поняла, что мир изменился, а она — нет.

— Ты меня сейчас со старой собакой сравнил? — голос Сизого упал до шипения.

— Я рассказал поучительную историю про природу власти и неизбежность перемен. Выводы каждый делает сам.

Гриша на земле перевернулся на бок, чтобы лучше видеть, и рожа у него была такая, будто он смотрел лучшее представление в своей жизни. Фёдор приподнялся на локте. Павел нервно грыз ноготь.

Сизый спрыгнул с перил, и когти его вспороли утоптанную землю глубокими бороздами.

— А я тебе расскажу другую историю, — Сизый оскалился, показав мелкие острые зубы по краям клюва. — Жил-был один парень. Молодой, борзый, языком молол как мельница. И вот однажды он решил, что он тут