— Защищу, — сказал я. — Даю слово.

Она кивнула, коротко и серьёзно, будто мы только что подписали контракт. Потом развернулась и скрылась за дверью, а я остался стоять в полутёмном коридоре восточного крыла, думая о том, что только что получил не одного человека, а двоих.

Игнат займётся финансами. Данила командует четвёркой. Марек присматривает за ходоками. Сизый… Сизый это просто Сизый.

Фигуры на доске медленно занимали свои места.

Оставалось понять, кто играет на другой стороне.

Сечь перед сезоном дождей напоминала муравейник, в который ткнули палкой.

Промышляющие на первом и втором пороге ходоки тащили добычу к скупщикам, толкаясь локтями у прилавков, потому что через неделю нижние гроты затопит и придётся менять маршруты, снаряжение, всю привычную рутину.

Кто-то сдавал последние партии, кто-то уже торговался за непромокаемые плащи и магические фонари, кто-то просто нервничал, потому что перемены — это всегда нервы, даже если ты проходил через них десять сезонов подряд. Небо наливалось свинцом, и воздух был таким густым, что казалось — протяни руку и зачерпнёшь его горстью.

Я шёл через толпу, и дар работал на автомате, считывая встречных. Привычка, от которой я уже не мог избавиться, да и не хотел. Информация текла потоком: ранги, эмоции, мелькающие цифры. Фоновый шум города, который я читал как открытую книгу.

Толстый торговец у прилавка с амулетами клялся покупателю, что его товар освящён лично архиепископом Северным. Дар показал девяносто четыре процента вранья и только шесть процентов веры в собственную ложь. Само собой только идиот поверит, что у уличного торговца можно найти настоящий освящённый амулет. Впрочем, идиотов везде хватало.

Чуть дальше ходок с перевязанной рукой рассказывал приятелю про «огромную тварь, которую завалил в одиночку», размахивая здоровой конечностью так, будто тварь была размером с дом. Восемьдесят процентов преувеличения, двадцать процентов алкоголя в крови. Судя по жестам, тварь с каждой кружкой вырастала ещё на пару метров.

Наша лавка стояла в переулке за оружейным рядом — неприметная дверь, выкрашенная в тёмно-зелёный, и вывеска с перечёркнутым черепом. Универсальный символ алхимиков: мы варим зелья, а не яды. Хотя разница между первым и вторым часто заключалась только в дозировке.

Внутри пахло травами и серой. Надежда стояла за прилавком, пересчитывая готовые снадобья. Тёмные волосы собраны в узел на затылке, и на ней было нормальное платье, а не тот фартук поверх исподнего, в котором она обычно варила зелья. Значит, сегодня она ещё не работала — и слава богу, а то каждый раз приходилось старательно смотреть куда угодно, только не на неё.

— Как дела? — спросил я, облокотившись на прилавок.

— Да как обычно перед дождями, — она отставила склянку и повернулась ко мне. — Все разом вспомнили, что в сезон дождей в Мёртвых землях всё меняется. Низины затапливает, овраги превращаются в реки, в гротах вода по пояс. Твари, которые летом сидели глубоко, поднимаются наверх — болотники, гнилушки, водяные черви. Вот и бегут ко мне: зелья ночного зрения, потому что в воде факелы гаснут. Мази от гнили, потому что в такой сырости любая царапина за сутки начинает мокнуть. Противоядия, отвары для согрева, масла для оружия, чтобы не ржавело. Три дня назад ни одной живой души, а сегодня с утра очередь до самой двери. Я им говорю, что заказывать надо заранее, а не когда уже припёрло. Думаешь, слушают?

— Не думаю.

— Вот и я не думаю, — она вздохнула. — Ещё Лысый приходил, опять торговался за оптовую скидку. Я ему объясняю — цена и так ниже рыночной, а он мне про тяжёлые времена и что скупщики совсем обнаглели. Еле выпроводила.

— Лысый всегда торгуется. Он без этого не может…

— Это точно, — она усмехнулась. — Ему не скидка нужна, а просто поучаствовать в процессе торга.

— Слушай, а Марек приходил? Он должен был четверых ходоков привести.

— Приходил, — Надежда кивнула на заднюю дверь. — Посадил их в комнату и ушёл Соловья искать. Сказал, дело какое-то срочное. Я их накормила, напоила, но они странные какие-то. Дёрганые. Сидят, молчат, друг на друга косятся.

— Понял. Пойду поговорю с ними.

— Ты там поаккуратнее, — она посмотрела на меня серьёзно. — Ходоки и без того народ непростой, а нервные ходоки так и вовсе опасны.

Я кивнул и толкнул дверь.

Комната была небольшой, освещённой тремя магическими свечами в железных держателях. Стол, четыре стула, бочонок в углу — и четверо мужчин, которые смотрели на меня так, будто я был судьёй, пришедшим огласить приговор.

Степан сидел во главе стола, привалившись спиной к стене. Старик выглядел паршиво: нога крепко перевязана, лицо землисто-серое, под глазами круги цвета старого синяка. Но глаза были живыми, и это главное.

Я скользнул по нему даром, и цифры выстроились знакомой картиной. Сорок процентов нетерпения — старик хотел действовать, причём немедленно. Двадцать пять процентов страха, но не за жизнь, а за здоровье: он слишком долго рисковал, чтобы бояться смерти, зато перспектива остаться калекой пугала его по-настоящему. Двадцать процентов преданности мне — я спас ему ногу, и он это помнил. Пятнадцать процентов жадности, но не грязной, а мечтательной: старик видел в Сердце свой последний шанс на большой куш, возможность закончить карьеру красиво.

Рядом со Степаном сидел Хрусталёв-младший. Двадцать лет, бледный как воск, пустой рукав заколот булавкой на плече. Его старший брат погиб в том гроте, и это было написано на лице. Человек, который не до конца понял, что произошло, и часть его всё ещё надеялась проснуться. Пятьдесят процентов пустоты, тридцать — тупой, ноющей боли, двадцать — чего-то бесформенного, что ещё не оформилось. То ли злость, то ли жажда смысла, то ли просто желание, чтобы всё это оказалось неправдой.

Напротив него — одноглазый Митяй. Покрепче остальных, хотя живот перевязан и двигался он осторожно, стараясь не потревожить швы. Смотрел на меня без выражения, как смотрел бы на стену или на мебель. Этот видел многое и перестал удивляться. Шестьдесят процентов усталости, тридцать — безразличия, десять — любопытства. Последнее радовало: значит, ещё не совсем перегорел.

И Кузьмич, самый тяжёлый из четверых. Привалился к стене, дышал с присвистом, и каждый вдох давался