Жаль её разочаровывать, но я давно разучился думать категориями обиды и мести.

— Допустим, я соглашусь, — сказал я, откидываясь в кресле. — Допустим, мы с вами объединим усилия и каким-то чудом уничтожим Родиона Морна, главу одного из сильнейших родов Империи, мага ранга А, человека с собственной армией, связями при дворе и ресурсами, которые нам с вами и не снились. Допустим, всё пройдёт гладко и у нас получится. А что потом?

Роза чуть нахмурилась, явно не ожидая такого поворота.

— Потом? Потом справедливость восторжествует, и мы оба получим то, чего заслуживаем.

— Справедливость, — я хмыкнул. — Красивое слово. Но давайте посмотрим, как эта справедливость будет выглядеть на практике. Родион мёртв, род Морнов обезглавлен. Я в ссылке, Феликс ещё сопляк, который едва свыкся с мыслью, что ему предстоит управлять родом. Как думаете, что произойдёт дальше?

Я сделал паузу, давая ей время подумать.

— Я вам скажу, что произойдёт. Другие великие рода почуют слабость и слетятся, как стервятники на падаль. Державины припомнят старые обиды, Салтыковы захотят вернуть земли, которые потеряли два поколения назад, а мелкие рода, которые годами платили нам дань и улыбались сквозь стиснутые зубы, наконец получат шанс отыграться. Морнов начнут рвать на части со всех сторон, и это будет не быстрая смерть, а долгая и мучительная агония.

Роза молчала, и я продолжил:

— И кто в итоге пострадает от этой вашей справедливости? Феликс? Он сбежит к Волковым, под крыло тестя, и будет жить припеваючи. Но вот гвардейцы, которые служили роду верой и правдой, окажутся без работы и без защиты. Слуги, которые всю жизнь провели в наших землях, лишатся крыши над головой. Арендаторы и крестьяне попадут под власть новых хозяев, которым будет плевать на старые договоры и обещания. Тысячи людей, которые никогда не делали мне ничего дурного, заплатят за вашу месть своими жизнями.

Я наклонился вперёд.

— И всё это ради того, чтобы утолить обиду, которой уже больше двенадцати лет?

Мои слова её задели, это было видно по тому, как она чуть откинулась в кресле и отвела взгляд. Она не ожидала, что я буду думать о последствиях. Не ожидала, что мальчишка, которого она считала обиженным и злым, окажется способен видеть картину шире собственной боли.

— И ещё одно, — добавил я. — Вы забыли подумать о том, что станет с ещё одним человеком.

— О ком ты?

— О моей матери.

Её лицо дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды, но я уловил эту перемену. Тень чего-то похожего на вину, или на боль, или на то и другое сразу.

— Мария… — она начала, но я не дал ей договорить.

— Мария Морн спасла вам жизнь. Вы сами мне об этом рассказали, причём с подробностями. Она рискнула всем, что имела: браком, репутацией, собственной свободой. И ради кого? Ради женщины, которая пыталась увести её мужа и разрушить её семью. Любая другая на её месте отвернулась бы, а то и помогла бы мужу закончить начатое. Но она подделала вашу смерть, организовала побег, а когда мой отец вас нашёл и хотел добить, закрыла вас собственным телом.

Когда я произнёс её имя, внутри что-то шевельнулось. Воспоминания, которые принадлежали не совсем мне, но которые я успел принять как свои. Тёплые руки, обнимавшие маленького мальчика после ночных кошмаров. Мягкий голос, читавший сказки, пока он не засыпал. Запах цветов, окутывавший её каждый раз, когда она наклонялась поцеловать сына в лоб. Мария Морн была единственным светлым пятном в этой семье, единственным человеком, от которого прежний Артём видел только любовь и заботу. И за тот месяц, что я провёл в его теле, она не дала мне ни единого повода усомниться в этих воспоминаниях.

Сыновние чувства на мгновение взяли верх, и голос мой стал холоднее.

— И вы смеете предлагать мне план, в котором она пострадает? Думаете, что можно вот так прийти, рассказать красивую историю о мести и ждать, что я соглашусь на что-то, что навредит единственному человеку, который всегда был ко мне добр?

Роза открыла рот, но я не дал ей вставить ни слова.

— Даже не смейте об этом думать. Если с ней что-то случится из-за вашей войны с Родионом, прямо или косвенно, я вас найду и тогда обычным ожогом вы точно не отделаетесь.

Голос мой оставался ровным, почти спокойным, но Роза не могла не услышать то, что стояло за этими словами. Я не угрожал ей, потому что угрозы предполагают возможность передумать. А я передумывать не собирался.

— Пока ваш план подразумевает хоть малейшую возможность того, что моя мать пострадает, мы не договоримся. Это понятно?

Роза молчала, и в тишине было слышно только потрескивание огня в камине да отдалённый смех откуда-то снизу — бордель жил своей жизнью, не обращая внимания на драмы, разыгрывавшиеся в хозяйских покоях.

Она смотрела на меня долго, изучающе, будто видела впервые. Бокал в её руке чуть покачивался, рубиновое вино бросало красные блики на серебряную маску, и я подумал, что это довольно символично — кровь и серебро, страсть и холод.

— Ты не похож на семнадцатилетнего мальчика, Артём Морн, — сказала она наконец.

— Вы уже это говорили. Дважды, если считать намёки.

— Тогда это было наблюдение. Сейчас это… — она помолчала, тщательно подбирая слова, — … предупреждение самой себе.

Угол её губ дрогнул в чём-то похожем на улыбку, но глаза оставались серьёзными и настороженными. Как у кошки, которая вдруг обнаружила, что мышь умеет кусаться.

Она пересматривала свои оценки, перекладывала фишки на внутренней доске, и мне это даже льстило. Гораздо приятнее иметь дело с человеком, который понимает, с кем разговаривает, чем объяснять очевидное.

Но этого было недостаточно.

Роза по-прежнему видела во мне инструмент. Пусть не такой простой, как она думала изначально, пусть с характером и зубами, но всё же инструмент. Фигуру на своей доске. И пока она так думает, любой разговор об условиях будет игрой в одни ворота.

Но главная проблема была даже не в этом.

Она была в её ненависти. Эта женщина двенадцать лет жила местью, дышала ею, просыпалась с мыслями о том, как уничтожить моего отца, и засыпала с теми же мыслями. Такая одержимость делает людей опасными и непредсказуемыми, а мне нужен был адекватный, а главное прогнозируемый союзник, а не бомба с горящим фитилём.

Нужно было сбить её с толку и перехватить инициативу, показать,