Оставалось дождаться подходящего момента.

— Хорошо, — медленно протянула она. — Допустим, я погорячилась со своим предложением. Допустим, месть Родиону — не тот фундамент, на котором можно строить союз.

— Надо же. Целая минута на переоценку. Впечатляет.

Она проигнорировала укол, и это само по себе было показательно — Роза не из тех, кто глотает шпильки молча.

— Но ты ведь пришёл сюда не просто чтобы заплатить за артефакты, — она чуть склонила голову, и серебро маски блеснуло в свете камина. — Карина сама могла принять плату или обговорить условия рассрочки, но ты попросил о личной встрече.

— Может, мне просто было любопытно посмотреть на женщину, которая держит в кулаке половину Сечи.

— Посмотрел. И что видишь?

— Пока не решил.

Роза фыркнула, и что-то в её взгляде изменилось — стало более живым, менее расчётливым.

— Мальчишка…

Она покачала головой, и я видел, как уголок её губ дрогнул в тени улыбки. Хорошо. Значит, броня даёт трещины.

— Ладно, хватит танцев, — она подалась вперёд, и взгляд её стал цепким, деловым. — Ты не хочешь быть моим оружием против отца. Это я услышала. Но ты всё ещё здесь, пьёшь моё вино и тратишь моё время. Значит, тебе что-то нужно.

— У меня есть для тебя деловое предложение. Но сначала…

Я встал одним движением, не медленно, не крадучись, а так, как поднимается хищник, который наконец решил, что хватит играть с добычей, и пошёл к ней.

Роза мгновенно напряглась. Пальцы дёрнулись к складкам платья, туда, где наверняка был спрятан нож или артефакт.

— Что ты делаешь?

— Проверяю кое-что.

Я остановился прямо перед её креслом и навис над ней так, что она была вынуждена смотреть снизу вверх. Близко. Слишком близко для двух людей, которые только что торговались об условиях союза.

Моя рука потянулась к её лицу.

Роза перехватила моё запястье, и хватка у неё оказалась на удивление крепкой.

— Не надо.

— Это мне решать.

Она попыталась оттолкнуть мою руку, но я уже перехватил её запястье в ответ, сжал, крутанул, ломая захват, и её пальцы разжались сами, потому что против рычага не попрёшь. Секунда — и мои пальцы уже сомкнулись на краю маски, холодное серебро скользнуло под подушечки, и я потянул, не спрашивая и не давая времени передумать.

Роза смотрела на меня снизу вверх, и в глазах её была ярость, но под яростью пряталось что-то другое.

Маска звякнула о столик.

Я не торопился. Просто стоял над ней, разглядывая то, что она прятала двенадцать лет, и молчал. Пусть понервничает. Пусть почувствует себя голой, беззащитной, выставленной на обозрение. Пусть привыкнет к мысли, что здесь командую я.

Потом я взял её за подбородок.

Медленно. Давая ей время осознать каждое движение, каждый миллиметр сокращающегося расстояния между моими пальцами и её кожей. Она могла отстраниться, могла ударить, могла закричать — но не сделала ничего, только смотрела, как моя рука приближается к её лицу.

Пальцы сомкнулись на подбородке, и я сжал. Жёстко, по-хозяйски, так, что пальцы впились в кожу по обе стороны от челюсти. Она дёрнулась было, и я сжал сильнее, до вмятин на щеках, держа её как держат лошадь за узду.

— Двенадцать лет ты копила ненависть, — голос мой звучал ровно, глухо, и я видел, как она ловит каждое слово. — И за двенадцать лет ни на шаг не приблизилась к цели. А знаешь почему?

Она молчала. Шея напряглась, но взгляда не отвела.

— Потому что ненависть делает тебя предсказуемой. Мой отец точно знает, чего от тебя ждать. А предсказуемый враг не опасен.

— Ты…

— Я не закончил.

Большой палец скользнул по её губам. Медленно, с нажимом, раздвигая их, и я почувствовал её дыхание на коже, горячее и сбивчивое. Она замерла, не зная, как реагировать, и эта растерянность была слаще любой победы.

Палец прошёлся по нижней губе до уголка рта, а потом двинулся дальше — туда, где здоровая кожа переходила в ожог. Я не остановился, не замедлился. Провёл по бугристой, неровной поверхности так же уверенно, как по гладкой щеке, и Роза вздрогнула всем телом.

— Ты забыла, что такое чувствовать что-то кроме злости, — я наклонился к ней, близко, так близко, что мои губы почти касались её уха, и каждое слово было как прикосновение. — Забыла, каково это — хотеть. Гореть. Терять голову.

Моя рука скользнула ниже, по шее, не торопясь, давая ей прочувствовать каждое мгновение. Под пальцами бился пульс, бешеный, рваный, и я задержался там, слегка надавил на артерию, напоминая, кто здесь контролирует ситуацию. Она сглотнула, и я почувствовал движение её горла под ладонью, и только тогда двинулся дальше.

Пальцы нашли ключицу, очертили выступающую косточку, прошлись по ложбинке у основания шеи, и я видел, как она напряглась, ожидая, что я остановлюсь на краю выреза, спрошу разрешения, дам ей шанс взять себя в руки.

Я не остановился.

Рука нырнула в вырез платья, уверенно, по-хозяйски, и пальцы скользнули по горячей коже, нашли её грудь. Роза вздрогнула, и я почувствовал, как перехватило её дыхание, как напрягся сосок под моей ладонью. Я сдавил его, медленно усиливая нажим, выкручивая, и из её горла вырвался звук, низкий, хриплый, который она попыталась задавить и не смогла.

— Вот так, — я говорил тихо, губами касаясь её шеи. — Двенадцать лет в пустоте. Наедине со своей ненавистью. Неудивительно, что ты забыла, каково это быть живой.

Я оттянул сосок, покрутил между пальцами, и она выгнулась в кресле, запрокидывая голову. Её рука скользнула вниз по моему животу, к ремню, пальцы уже коснулись пряжки, но я перехватил её запястье и отвёл в сторону. Медленно, без рывка, без спешки, просто показывая, что эта рука пойдёт только туда, куда я позволю.

— Когда я захочу, чтобы ты меня ублажила, я скажу. А пока сиди и не дёргайся.

Она смотрела на меня снизу вверх, и я видел в её глазах изумление. Хозяйка лучшего борделя в Сечи, женщина, которая привыкла, что мужчины сами подставляются под её руки, сами отдают контроль, превращаются в послушных щенков от одного прикосновения. А тут кто-то