Голос её стал глуше, словно воспоминания тянули его вниз.

— Он опустил руку и поставил условие. Сказал, что позволит мне жить, но я никогда, до конца своих дней, не обращусь к лекарям, чтобы исцелить своё лицо. Что мои ожоги должны остаться напоминанием о том, что бывает с теми, кто пытается манипулировать мужчинами рода Морнов. А если я когда-нибудь попытаюсь их вылечить, он найдёт меня и закончит начатое.

Тишина повисла между нами, нарушаемая только треском поленьев в камине, и я ждал продолжения, потому что чувствовал — она ещё не закончила.

— Первые несколько лет, пока ожоги ещё можно было исправить хорошей магией или дорогими зельями, Родион присылал своих людей в Сечь, — Роза говорила медленно, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины памяти. — Они приходили в мой бордель под видом клиентов, смотрели на меня, убеждались, что шрамы на месте, и уходили. Раз в полгода, как по расписанию, на протяжении пяти лет.

Она потянулась к маске и надела её обратно медленным, привычным движением человека, который повторял этот жест тысячи раз.

— А потом перестал присылать проверяющих. То ли решил, что я достаточно запугана, то ли просто забыл обо мне, занятый другими делами. К тому времени лечить было уже поздно, потому что такие ожоги после определённого срока не поддаются никакой магии. Так что теперь это навсегда.

Она повернулась ко мне, и в её уцелевшем глазу горело что-то тёмное и холодное, что копилось там два десятилетия.

— Двенадцать лет, Артём. Двенадцать лет я живу здесь, на краю мира, с этим лицом и с этими воспоминаниями. Он мог меня простить — я ведь не убила никого своими руками, только подтолкнула события. Он мог позволить мне вылечиться и просто исчезнуть. Но вместо этого он сделал так, чтобы я страдала каждый день, каждый раз, когда смотрю в зеркало, каждый раз, когда вижу отвращение в глазах мужчин, которые когда-то штабелями ложились у моих ног.

Роза подалась вперёд, и свет от камина заиграл на серебре её маски.

— И всё это время я ждала. Сама не зная чего — просто ждала, потому что больше ничего не оставалось. А потом появился ты.

Её голос стал мягче, почти вкрадчивым.

— Сын Родиона Морна, сосланный собственным отцом на край мира за слабый дар. Я начала собирать информацию, наблюдать, расспрашивать людей — хотела убедиться, что это не игра и не очередная интрига, что Родион действительно отказался от своего сына так же холодно и безжалостно, как когда-то поступил со мной.

Она откинулась в кресле и сложила руки на коленях.

— И знаешь, что я выяснила? Что он даже не попытался тебя защитить. Что он смотрел, как тебя унижают на церемонии, и не шевельнул пальцем. Что он отправил тебя сюда умирать, потому что ты оказался недостаточно полезным для его планов.

Она замолчала, давая мне время переварить услышанное, и я чувствовал на себе её взгляд — изучающий, оценивающий, ищущий что-то в моём лице.

— Ты понимаешь мои чувства, Артём, я знаю, что понимаешь. Мы оба были выброшены Родионом Морном как сломанные игрушки, и я думаю, что мы оба хотим одного и того же.

— И чего же, по-вашему, мы хотим?

Роза улыбнулась, и эта улыбка была красивой на видимой половине лица и жуткой на той, что скрывалась под серебряной маской.

— Справедливости, — она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. — Или мести, если тебе больше нравится честность. Я хочу, чтобы Родион Морн заплатил за всё, что сделал. И я думаю, что ты — именно тот человек, который поможет мне этого добиться.

Глава 8

Предсказуемый враг

Забавно, как иногда складывается жизнь. Я ведь просто прибежал на помощь раненым ходокам, весь такой в благородном порыве, волосы назад… в общем, ничего особенного. А в итоге сижу рядом с мёртвой герцогиней, пью вино, которое стоит больше, чем я заработал за весь месяц, и выслушиваю предложение уничтожить главу сильнейшего рода Империи. Который, к слову, приходится мне отцом. Условно, конечно, но всё же.

Нет, к Родиону я не испытываю ни малейшей симпатии. Сложно испытывать тёплые чувства к человеку, который хотел тебя прикончить ещё до того, как ты успел его разочаровать публично. Но играть в игры, где главный мотив это месть отвергнутой женщины… Это как тушить пожар керосином: зрелищно, но жить потом будет негде.

Так… Думай, Артём. Что мы имеем?

Эта женщина только что вывернула передо мной душу наизнанку, показала шрамы и ожоги, причём не только на лице, и теперь ждёт, что я растаю от сочувствия, брошусь ей на шею и с восторгом закричу: «Да, конечно, давайте вместе уничтожим моего папочку! Готов подписать согласие кровью!»

Логичное ожидание. Почти любой обиженный сынок на моём месте поступил бы так же.

Я сделал глоток вина и посмотрел на огонь в камине, давая паузе растянуться. Пламя плясало по поленьям, отбрасывая на стены тени, которые двигались чуть иначе, чем должны были. Магические светильники над головой мерцали в такт, и вся комната казалась живой, дышащей, выжидающей, будто сама затаила дыхание в ожидании моего ответа. Театральная постановка, продуманная до мелочей: правильный свет, правильная атмосфера, правильный момент для откровений.

Интересно, она готовила свой рассказ или импровизировала на ходу? Судя по тому, как идеально падает свет на здоровую половину её лица, репетировала. И не раз.

Роза сидела в кресле напротив, и поза у неё была расслабленная, почти ленивая: нога на ногу, бокал в руке, лёгкий наклон головы. Идеальная картина женщины, которая полностью контролирует ситуацию. Вот только я видел то, что она пыталась скрыть. Едва заметное напряжение в плечах. Пальцы, которые чуть крепче, чем нужно, сжимали ножку бокала. Взгляд, который скользил по моему лицу, выискивая трещины в броне.

Она ждала отдачи. Ждала, что обида на отца перевесит всё остальное, что я ухвачусь за протянутую руку и стану её оружием против человека, который отверг нас обоих.

Красивая формулировка, эмоциональная.

Я поднял бокал и сделал глоток, покатал вино на языке, глядя на пламя в камине. Хорошее вино. Выдержанное. Наверняка стоит столько, что можно купить приличный дом в Нижнем городе. Роза умеет создавать атмосферу для важных разговоров, этого у неё не отнять.

Затем поставил бокал на столик и откинулся на спинку кресла. Роза молчала, ждала,