— Катастрофа, — она покачала головой. — Обручевы и Державины объединились с одной единственной целью: чтобы уничтожить меня. Волков публично от меня отрёкся, назвал змеёй, которую пригрел на груди, и запретил приближаться к дочери. Родня закрыла двери, друзья исчезли так быстро, будто их никогда и не было, а слуги смотрели на меня так, словно я прокажённая. Прокурор императорского суда начал готовить обвинение в убийстве через подстрекательство, а это означало либо смертную казнь, либо пожизненную ссылку в северные рудники, где люди живут в среднем года три.

Роза замолчала, глядя на огонь, и когда заговорила снова, голос её звучал иначе — мягче и теплее, будто она вспоминала единственный луч света в той темноте.

— И тогда появилась Мария. Твоя мать.

Она помолчала, подбирая слова.

— Мы дружили ещё девочками, задолго до всех этих балов и женихов и политических игр. Вместе учились вышивать, вместе сбегали с уроков этикета, вместе мечтали о принцах на белых конях. Потом выросли, и жизнь развела нас в разные стороны: я стала герцогиней Волковой, она — женой Родиона Морна. Но Мария никогда не забывала, кем мы когда-то были друг для друга.

Роза сделала глоток вина.

— Она пришла ко мне ночью, одна, без слуг и охраны, рискуя всем: репутацией, браком, собственной свободой. Я спросила, зачем она это делает, ведь я сама виновата во всём, что случилось. Знаешь, что она ответила?

Я молчал, ожидая продолжения.

— Она сказала, что понимает. Что она тоже женщина и знает, каково это, когда тебе разбивают сердце. Что Родион рассказал ей о нашем разговоре на том приёме, о том, как я призналась ему в любви, а он отверг меня. Мария сказала, что не оправдывает того, что я сделала, но понимает, откуда это взялось. Что боль и унижение могут довести человека до безумия, и она не собирается смотреть, как её детскую подругу казнят за то, что она сломалась под тяжестью этой боли.

Голос Розы дрогнул.

— Она организовала всё за одну ночь. Нашла в морге для бедняков тело женщины примерно моего возраста и телосложения, которую никто не хватится. Переодела её в моё платье, надела мои украшения, уложила в моей спальне. А рядом положила записку, написанную моим почерком, в которой я признавалась во всём и просила прощения у мужа и дочери за то, что опозорила их имя.

Роза криво усмехнулась.

— А потом Мария подожгла тело. Я ведь огненный маг, пусть и слабый, так что самосожжение выглядело вполне правдоподобно. Отчаявшаяся женщина, раздавленная позором, решила уйти из жизни единственным способом, который ей доступен. Обратила собственный дар против себя. Красиво, трагично, и никаких вопросов о том, почему тело так сильно обгорело, что человека невозможно опознать.

Голос её стал тише.

— Идеальный план. Обручевы и Державины получали свою справедливость, пусть и посмертную. Волков избавлялся от жены-змеи без лишнего скандала с публичной казнью. Общество могло вздохнуть с облегчением и перейти к новым сплетням. А я исчезала навсегда, чтобы начать новую жизнь на краю мира под чужим именем. Карета ждала у чёрного хода, вещи были собраны, оставалось только выйти и исчезнуть.

Рука Розы медленно поднялась к краю маски, и я почувствовал, как что-то изменилось в воздухе.

— Но Родион нас нашёл. Не знаю, как он узнал, может, кто-то из слуг донёс, может, сам догадался, может, просто следил за женой и видел, как она выскальзывает из дома по ночам. Он появился из темноты, когда Мария помогала мне сесть в карету, прощалась со мной, желала удачи. Его печать светилась так ярко, что было больно смотреть, а лицо… я никогда не видела у него такого лица. Ни на той дуэли, ни до, ни после.

Роза замолчала на секунду, будто собираясь с силами, чтобы договорить.

— Мария бросилась к нему, пыталась объяснить, уговорить, умоляла отпустить меня, встала между нами, раскинув руки. Говорила, что я уже наказана, что потеряла всё, что больше никогда не вернусь. Просила его как жена, как мать его детей, как женщина, которая никогда ни о чём его не просила.

Её голос упал почти до шёпота.

— Он отшвырнул её в сторону одним движением и ударил по мне. Не в полную силу, иначе от меня осталась бы только горстка пепла, как от тех двоих на дуэльном поле. Но достаточно сильно, чтобы я запомнила этот момент на всю оставшуюся жизнь.

Вместо того чтобы продолжить, она подняла руки к маске и медленно, очень медленно сняла её с лица.

Я не дрогнул и не отвёл взгляда, хотя внутри что-то сжалось в тугой узел.

Левая половина её лица была именно такой, какой я видел с самого начала: красивой, почти идеальной, со следами той роскошной красоты, которая когда-то сводила с ума мужчин всей Империи. Правая половина была сплошным ожогом — стянутая, бугристая кожа, навсегда застывшая в подобии гримасы. Там, где должна была быть бровь, осталась только гладкая розовая плоть. Ухо оплавилось и скрючилось, как восковая свеча, забытая у огня. Глаз каким-то чудом уцелел, но веко над ним срослось так, что она могла открыть его только наполовину.

— Это подарок твоего отца, — грустно улыбнулась Роза. — На память о нашей любви…

Она не спешила надевать маску обратно, и я понимал, что это намеренно — она хотела, чтобы я увидел всё, что скрывала серебряная филигрань.

— Родион хотел добить меня, — голос её звучал ровно, почти буднично, как будто она рассказывала о чужой жизни. — Я видела это в его глазах, видела, как печать на его руке снова начала разгораться. Но Мария бросилась между нами и закрыла меня собой, обняла, прижала к себе и сказала, что тогда ему придётся убить и её тоже.

Роза отвернулась к окну, и свет магических светильников скользнул по изуродованной коже.

— Он замер с занесённой рукой. И… знаешь, как он на неё смотрел?

Усмешка тронула здоровую половину её лица, горькая и кривая.

— Так же, как когда-то смотрел на меня. С любовью, с нежностью, с готовностью сделать всё, о чём она попросит. Я лежала на земле, половина лица горела огнём, а он глядел только на свою жену, и я поняла, что для него больше не существует никого, кроме неё. Все эти годы, пока я тешила себя мыслью, что Родион до сих пор любит меня, он давно уже принадлежал Марии целиком и