Бокал в её руке качнулся, и я уловил, как плечи слегка напряглись под бархатным платьем.

— К пятнадцати годам я ненавидела эти два рода так же яростно, как мой отец. Да, я видела их на балах и приёмах, издалека, через весь зал, но никогда не обменялась с ними ни единым словом. Для меня они были не людьми, а символами. Воплощением всего, что мешало нашей семье занять место, которое ей полагалось по праву.

— Семейные традиции, — хмыкнул я, — ничто так не объединяет, как общий враг.

— Именно, — кивок без улыбки. — А потом я выросла. Мне исполнилось шестнадцать, потом семнадцать, и где-то между этими годами я превратилась из угловатой девочки в женщину, на которую оборачивались на улицах.

Голова чуть откинулась назад, и свет камина заиграл на линии её шеи.

— Сначала я не понимала, что происходит. Мужчины вдруг начали запинаться на полуслове, когда я входила в комнату, молодые наследники толкались локтями за право пригласить меня на танец, а женатые главы семейств провожали меня взглядами. Какое-то время я не могла взять в толк, что изменилось, а потом до меня дошло, и это осознание изменило всё.

Взгляд метнулся ко мне, и в нём мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.

— Красота — это тоже оружие, Артём. Возможно, самое опасное из всех, потому что его не видно, пока не станет слишком поздно. Мечом можно убить одного человека, магией — десяток. А правильно поданной улыбкой можно разрушить целые семьи, стравить друзей, развязать войны.

Огонь в камине вдруг показался слишком громким.

— Но это я осознала позже. А тогда, в семнадцать лет, я просто наслаждалась вниманием, купалась в нём, как в тёплой воде. И именно тогда я встретила твоего отца.

Бокал опустился на столик, руки легли на колени, и что-то изменилось в её лице — взгляд стал мягче, будто обращённый к чему-то далёкому и давно потерянному.

— Родион Морн. Ему было девятнадцать, он только-только вернулся из военной академии, и весь город говорил о молодом наследнике великого рода, чья огненная магия выжигала мишени на полигоне так, что от них не оставалось даже пепла. Мы встретились на осеннем балу у Северских. Он пригласил меня на танец, я согласилась, и где-то между первым и последним тактом музыки я поняла, что пропала.

Я молчал, переваривая услышанное. В воспоминаниях прежнего Артёма не было ни слова о романе отца с Волковой. Ни намёка, ни случайно оброненной фразы, ни сплетни, подслушанной от слуг. Либо эту историю похоронили очень глубоко, либо шестилетний мальчик просто не обращал внимания на разговоры взрослых.

— Родион был красив, силён и уверен в себе так, как бывают уверены только те, кого жизнь ещё не успела ударить по-настоящему, — продолжила Роза. — Он смотрел на меня, будто кроме меня не существовало никого и ничего во всей Империи. Я влюбилась до дрожи в коленях, до бессонных ночей, до слёз в подушку, когда он уезжал и не присылал писем.

Прозвучал короткий смешок, совсем невесёлый.

— Мы строили планы, как это делают все влюблённые идиоты. Мечтали о свадьбе, о детях, о том, как объединим наши рода и станем сильнейшей семьёй в Империи. Родион говорил, что поговорит с отцом, что убедит его, что наша любовь важнее политики. Я верила каждому слову, потому что хотела верить.

На секунду повисла тишина.

— А потом появился Волков.

Имя повисло в воздухе, тяжёлое и горькое.

— Они с Родионом были ровесниками и даже приятельствовали когда-то, насколько вообще могут приятельствовать наследники великих родов. Но если Родион был огнём, порывом, страстью, то Волков был льдом. Расчётливый, холодный, привыкший получать всё, на что положит глаз. Он увидел меня на зимнем балу и решил, что я буду его. Не спрашивая моего мнения, не утруждая себя ухаживаниями. Просто посмотрел, оценил, и на следующий день явился к моему отцу с предложением.

Пальцы её сжались на подлокотнике кресла.

— Политический брак, — сказал я.

— Политический брак, — она кивнула с горечью в голосе. — Союз Кречетовых и Волковых. Земли, деньги, влияние при дворе, армия, которая могла бы раздавить любого врага. Всё то, о чём мой отец мечтал всю жизнь, преподнесённое на золотом блюде. А то, что его дочь любит другого человека и уже почти помолвлена… ну, это же мелочи. Девочка образумится. Девочка поймёт, как ей повезло. Девочка должна думать о благе семьи, а не о своих глупых чувствах.

Я молчал, потому что история была старой как мир. Девушка, два мужчины, семейный долг против любви. Ничего нового.

— Я плакала неделю, — продолжила Роза. — Умоляла отца отказаться, грозилась сбежать, даже пыталась отравиться, хотя это было больше для драмы, чем всерьёз. Ничего не помогло. Родион пришёл ко мне в ночь перед помолвкой, и мы… попрощались. Он сказал, что будет ждать, что никогда меня не забудет, что если я когда-нибудь позову, он придёт. А я сказала ему уходить и не оглядываться, потому что знала: если он останется ещё на минуту, я не смогу его отпустить.

Голос её дрогнул на последних словах, и я видел, как воспоминание царапнуло что-то внутри, что-то давно похороненное, но так и не умершее до конца.

— Через месяц я стала герцогиней Волковой. А ещё через год Родион женился на твоей матери. Мы оба сделали то, чего от нас ждали наши семьи, и начали жить дальше. Или делать вид, что живём.

Роза потянулась к бокалу и сделала долгий глоток, будто пыталась смыть привкус этих слов.

— Я думала, что время лечит. Что чувства пройдут, притупятся, превратятся в воспоминания, которые можно достать из шкатулки раз в год и посмотреть, не более того. Через пять лет после свадьбы я уже родила Волкову дочь, обустроила дом, научилась быть идеальной герцогиней. Казалось, всё позади.

Она замолчала, и я заметил, как побелели её пальцы на ножке бокала.

— А потом мы с Родионом встретились. Случайно, на каком-то приёме, в толпе гостей. Я увидела его через весь зал, и сердце сжалось так, будто эти пять лет были одним долгим сном. Подошла к нему, когда никто не видел. Сказала, что скучаю. Что до сих пор люблю. Что