Самад отдал мне Мехди со словами:

– Не хочу с ним ссориться. Сама успокой.

– Дай ему консервы, и он успокоится.

– Что ты такое говоришь!? Мне консервы дали на фронте как военный паёк. Сейчас я на побывке и не имею права их открывать.

Я поцеловала Мехди и постаралась его успокоить, а Самаду ответила:

– Это что за новости? Ты слишком строг. Всё не совсем так, как ты говоришь. Консервы выдали тебе, и нет разницы, где их открывать.

Самад вынул консервы из бардачка, чтобы ребёнок их не видел, переложил в багажник и сказал:

– Нельзя, и дело с концом.

* * *

Я была на последнем месяце беременности, а Самад снова уехал. Он обещал во время родов присутствовать рядом со мной, но о нём вновь не было никаких вестей.

Шёл декабрь, и выпало много снега, который следовало убрать. Я встала утром и очень тихо, чтобы не разбудить детей, обвязала живот большой шерстяной шалью, замотала голову очень тёплым платком, который подарил мне Самад, и надела пальто. Не желая, чтобы кто-то увидел меня за уборкой снега, на голову я нахлобучила шапку, издали придававшую мне сходство с мужчиной, и вышла во двор. Снег оказался более тяжёлым, чем я ожидала, но его следовало убрать не только во дворе, но и наверху. Взяв в углу двора лестницу, я приставила её к краю плоской крыши, снизу укрепила двумя кирпичами, потом взяла в одну руку лопату, а другой ухватилась за лестницу и стала подниматься на крышу. Про себя я молилась, чтобы лестница не упала, иначе не знаю, что было бы со мной и детьми. Наконец мне удалось преодолеть все ступеньки. Никто ещё в такую рань не сбрасывал снег с крыш, и я обрадовалась, что соседи не увидят меня.

Тяжёлый снег было сбрасывать утомительно. Через некоторое время я поняла, что дело трудное, но снег следовало убрать во что бы то ни стало. Стряхивая снег с лопаты, я сгребала его на край крыши, а оттуда уже сбрасывала в переулок.

Дело спорилось, и пусть в скором времени у меня разболелся живот, но я подумала, что почистила только половину крыши и надо довести дело до конца: если снег останется на крыше, то она начнёт протекать и тогда хлопот не оберёшься. С каждым взмахом лопатой крыша становилась всё чище. Иногда я останавливалась и согревала ртом заледеневшие руки. Пар изо рта поднимался столбом. Всё тело согрелось от работы, но лицо и кончик носа пощипывало от мороза.

Я уже почти очистила всю крышу, как вдруг у меня резко стрельнуло в пояснице и внутри что-то как будто оборвалось. Не помню, как я бросила лопату на снег и спустилась по лестнице. Испугавшись до смерти, я думала, что у ребёнка оборвалась пуповина и сейчас со мной что-то случится. Дети ещё спали. Поясница болела со страшной силой. «О, святой Аббас! – прошептала я. – Помоги мне». Не раздеваясь, я забралась в кровать, натянула на себя одеяло и заснула.

В те мгновения я не знала, что мне делать: встать и поехать в больницу или пойти к соседям. Но кому можно было позвонить в дверь в такую рань? Боль в пояснице усиливалась и перешла уже в живот. Ах, если бы Хадиджа была постарше! Если бы Масума могла мне помочь! Ноги начали неметь: сначала пальцы, голени, колени, потом занемели руки и всё остальное. Сознание постепенно меркло. В последний момент я прошептала: «О, святой Аббас…» – и не помню, смогла ли сказать ещё что-нибудь.

* * *

Самад стоял надо мной с грязным от пыли лицом и спутанными волосами. Он поздоровался, но я даже не смогла ему ответить: не потому, что не хотела, а потому что у меня не было сил говорить.

– Ребёнок родился? – спросил муж.

Как я ни старалась, ничего не смогла ответить. Он сел со мной рядом.

– Опять я опоздал?! Что случилось? Почему ты не отвечаешь?! Ты больна?! Тебе нехорошо?!

Я его видела, но не могла сказать ни слова. Самад уставился на меня и несколько раз легонько хлопнул меня по щеке.

– О, святая Захра! Гадам, Гадам! Это я, Самад!

Я словно очнулась ото сна, несколько раз моргнула и воскликнула:

– Это ты, Самад?! Ты приехал?!

Самад недоуменно смотрел на меня, а потом взял за руку и закричал:

– Что случилось?! Что с тобой?! Почему ты такая холодная?!

– Я чистила крышу от снега. Не знаю, что со мной случилось. Кажется, я потеряла сознание. Который сейчас час?!

– Десять часов утра.

Я увидела, что дети ещё спят, и не могла поверить, что проспала с шести часов почти до полудня.

Самад ударил себя по лбу и воскликнул:

– Жена, что ты с собой делаешь?! Хочешь убиться насмерть?!

Я не могла пошевелиться и по-прежнему не чувствовала рук и ног.

– Ты что-нибудь ела?!

– Нет. Хлеб кончился.

– Я сейчас схожу и куплю.

– Нет, не надо. Посиди рядом со мной. Мне страшно. Я плохо себя чувствую. Сделай вот что: сходи к соседям, которые живут здесь рядом, и позови мою приятельницу Гольгяз. Думаю, надо съездить к врачу.

Самад совсем растерялся. Шагая по комнате, он говорил сам с собой, молился и всё время повторял:

– О, святая Захра! Помоги мне. О, святая Захра! Исцели мою жену. О, имам Хусейн! Помоги мне!

– Не бойся, – утешала я мужа. – Всё самое страшное со мной уже произошло. Ничего страшного больше не случится. Ещё не время рожать.

– Гадам! – закричал муж. – Господи, сжалься надо мной. Прости грешного. Это всё моя вина. До чего я тебя довёл!

Мне снова стало плохо. Руки и ноги опять отнялись и я начала засыпать. Самад подошёл, взял меня за руку и толкнул.

– Гадам! Гадам! Гадам, милая! Открой глаза! Скажи что-нибудь! Я так с ума сойду. Что же ты натворила? Пусть лучше мне будет плохо, Гадам! Гадам! Гадам, милая!

* * *

Той же ночью родилась наша третья дочь. На следующий день меня выписали из больницы. Самад держал на руках Самию и был безумно счастлив, смеялся и говорил: «Эта похожа на меня. Настоящая красотка».

Мне приехали помогать мама, сёстры и невестки. У Шины недавно был инфаркт, и она не могла ходить. Она только сидела рядом со мной и то и дело целовала мне руки. Сёстры на кухне занимались стряпнёй. Глазами я всё время искала Самада, но его нигде не было. Тогда я позвала сестру:

– Принеси мне стакан чаю.

Когда она выполнила мою просьбу,