Я ещё раз поднесла булавку к сизому пятну на спине, но снова не смогла её воткнуть.

– Не могу. Духа не хватает. Самад, умоляю тебя, возьми сам и вытащи, как раньше те двадцать осколков.

Я пошла во двор, где играли дети, и, сев возле сада, отрешённо смотрела, как распускается молодая черешня, а спустя некоторое время вернулась в комнату и увидела, что Самад, стоя перед зеркалом в гостиной, держит одной рукой маленькое зеркальце, а другой втыкает булавку в рану на спине. По тому, как он нахмурился и закусил губу, было видно, что ему больно. Вдруг он вскрикнул.

– Кажется, вытащил. Гадам! Иди посмотри.

Из раны пошла кровь. Всё вокруг гноилось. Небольшой чёрный осколок выскочил наружу. Я взяла у мужа платок и подняла осколок.

– Вот он?

– Он самый. Проклятый!

У меня сердце разрывалось на части. Вскипятив воду, я хорошенько промыла края раны, но смотреть на неё мне казалось страшно. Я зажмурила глаза и только иногда приоткрывала один, чтобы лучше промыть края.

На месте, где был осколок размером с монету в пять туманов, образовалось углубление, и оттуда шла кровь. Я поняла, что надо что-то делать, поэтому взяла антисептик и продезинфицировала рану. Самад во время этой процедуры застонал от боли и вскочил с места.

Наконец дрожащими руками я перевязала рану. Посмотрев на меня, муж спросил:

– Почему ты такая бледная?

Я молча поправила ему рубашку.

– Посмотрите-ка на мою жену. Мне больно, а она чуть в обморок не падает.

Я помогла мужу лечь в постель, и он заснул, лёжа на правом боку.

Дочки пришли в комнату, начали шуметь, и тогда проснулся Мехди и заплакал. Видимо, он был голоден. Я посмотрела на Самада, но тот уже успел заснуть сном младенца, словно не спал целую вечность.

* * *

Из-за ранения Самад десять дней не выходил из дома. Потом понемногу смог ходить с тростью. Вечерами к нему заглядывали друзья, и они вместе отправлялись навестить семьи погибших солдат.

Время от времени Самад ходил в мечети и школы и выступал там с речью перед прихожанами и учащимися, рассказывал им о положении дел на фронте и агитировал идти воевать, но начал он со своей родни. Уже несколько месяцев воевал его брат Саттар, причём всегда и везде был рядом с моим мужем. Саттар успел к тому времени жениться, но с войны так и не возвращался.

Прошло около двадцати дней с ранения Самада. Однажды утром я увидела, что он надел форму и взял свою сумку.

– Куда?! – воскликнула я.

– На фронт.

От удивления я открыла рот. В это невозможно было поверить, ведь врач выписал ему больничный как минимум на три месяца.

– В таком состоянии?! – ужаснулась я.

– А что такого?! – рассмеялся он. – Я же не какой-нибудь калека и прекрасно себя чувствую.

– Но ты ещё не поправился.

Прихрамывая, Самад пошёл к детям. Все трое ещё спали. Он нагнулся и поцеловал каждого в лоб, а потом встал, взял у стены трость и сказал:

– Гадам! Ничего не скажешь на прощанье?!

Я быстро подбежала к двери и заслонила её руками.

– Ты никуда не пойдёшь.

Он вплотную подошёл ко мне и спокойно спросил:

– Что ты творишь? Тебе не стыдно?

– Мне нечего стыдиться. Я не могу позволить тебе уйти.

– Зачем ты так?! – нахмурился он. – В тебя бес, что ли, вселился? Ты ведь такой не была.

Я расплакалась:

– До сегодняшнего дня я всё терпела ради тебя: все эти невзгоды и жизнь в городе без всякой помощи с тремя маленькими детьми. Я всё это терпела ради тебя, потому что ты так хотел, потому что тебе было так спокойнее. Я молчала, когда ты уезжал и приезжал по прихоти, но сегодня я не позволю тебе уйти. Я всё время пренебрегала собой и детьми ради тебя, но на этот раз речь идёт о твоём здоровье. Я не позволю. Я не дам тебе пренебрегать самим собой и детьми. Моим детям нужен отец. Я не разрешаю поставить на карту твоё здоровье. Что мы будем делать, если у тебя начнётся воспаление?

– Ничего, – спокойно ответил Самад. – Что ещё делать? Отрежем ногу и выкинем куда подальше. Пусть считают жертвой за имама.

Его безразличие вывело меня из себя:

– Самад!

– Что?

– Иди и сядь на место. Как только доктор разрешит, я отпущу.

Самад опёрся о трость и ответил:

– Гадам! Все эти годы ты была хорошей женой. Я обязан тебе, ведь ты очень заботилась обо мне и детях. Спасибо. Только будь со мной до конца и не плати злом за добро. Послушай. Когда я в первый раз увидел Хомейни, я поклялся быть его солдатом до последней капли крови и с готовностью выполнять любые его приказы. Ты ведь помнишь это? Теперь имам объявил священную войну и сказал: «Воюйте и защищайте свою веру и Родину». Я выполняю его приказ, так не позорь меня.

– Пусть так, но ты должен выполнять приказ, когда поправишься.

– Гадам! Клянусь Богом, я чувствую себя хорошо. Ты не знаешь, как некоторые бойцы с ампутированной ногой и рукой возвращаются на фронт и ни на что не жалуются. Со мной-то всё в порядке.

– Ты совершенно не любишь свою семью.

Самад отвернулся и ничего не сказал. Он дохромал до угла гостиной, сел там и ответил:

– Ты права, ведь я не сделал для тебя того, что должен был, но, клянусь Богом, я всегда любил вас и продолжаю любить.

– Нет. Ты любишь фронт и имама больше, чем нас.

Мои слова сильно расстроили Самада:

– Гадам! Что с тобой сегодня? Почему ты издеваешься надо мной?!

– Потому что люблю тебя! – вдруг вырвалось у меня.

Эти слова я произнесла впервые… До этого лишь говорила «да» или кивала, когда муж спрашивал меня о моих чувствах.

Вдруг я увидела, что он опустил голову на колени и тихо плачет. Мне самой стало не по себе, поэтому я ушла на кухню, села там в угол и разрыдалась. Через какое-то время Самад, прихрамывая, подошёл и положил мне руку на плечо.

– Гадам, милая, я всю жизнь ждал услышать от тебя эти слова. Почему сейчас?! Лучше бы ты никогда этого не говорила. Ты заставила дрогнуть моё сердце и теперь отправляешь на гибель. Я тебя тоже люблю. Но что я могу поделать? Долг – это совсем другое.

Самад сделал паузу, как будто бы о чём-то задумался. Он стоял перед выбором, не зная, уезжать ему или нет.