Совершенно отчаявшись, я встала, включила свет, а потом совершила омовение перед молитвой и в этот самый момент не выдержала и проговорила: «Господи, я виновата, прости меня! Что же я наделала? Верни моего Самада».

Я не находила себе места, но вдруг услышала, как открылась дверь. Дети засмеялись, закричали, и я поняла, что мой Самад вернулся, а через минуту, всё так же сидя на молитвенном коврике, услышала, как муж зовёт меня:

– Гадам, милая! Гадам, где ты?!

У меня забилось сердце. Я вошла в комнату и увидела, что Самад, поставив рядом с подушкой две большие сумки, держит детей на руках. Я тихо поздоровалась. Самад рассмеялся и сказал:

– Здравствуй, жёнушка! Как дела, Гадам?!

Я не подала вида, что рада, и снова поздоровалась, не поднимая головы.

Однако на самом деле уже растаяла.

– Посмотри, что я вам купил. Надеюсь, тебе понравится, – произнёс муж и показал рукой на две сумки рядом с подушкой.

Я ушла на кухню и занялась стряпнёй, но все мои мысли были о нём. Оказывается, Самад купил детям одежду и теперь примерял её, поэтому обе девочки неожиданно явились на кухню в новых нарядах. Я забеспокоилась, что дети могут испачкаться, поэтому взяла их на руки и отнесла обратно в комнату.

Увидев меня, Самад попросил:

– Налей мне хотя бы чашку чая, а потом иди посмотри, понравится ли то, что я купил тебе.

Муж понял, что меня не удастся легко разговорить, поэтому рассмеялся и добавил:

– Любимая, улыбнись же мне.

Я засмеялась, а он воскликнул:

– Теперь, когда ты улыбнулась, эта сумка твоя! Честное слово, если ты опять собираешься хмуриться, то я прямо сейчас встану и уйду. Сегодня вечером как раз несколько ребят едут на фронт.

Я поняла, что дело серьёзное и мне уже пора браться за ум, поэтому взяла сумку и пошла в другую комнату примерять обновки. У Самада, как всегда, оказался отменный вкус. Он купил мне блузку и юбку с блёстками, которые недавно вошли в моду.

Я разглядывала себя в зеркале, как вдруг вошёл муж и сказал:

– Ничего себе! Честное слово, ты прекрасна. Тебе очень идёт.

Я застеснялась и ответила:

– Спасибо. Выйди, я хочу переодеться.

Он взял меня за руку.

– Что?! Хочешь переодеться?! Так не пойдёт. Ты должна остаться в этом. Я же сказал, что теперь не до праздников, но когда мы вместе и ты смеёшься, это и есть для меня праздник.

– Всё-таки жалко. Это нарядная одежда.

– Наряжайся для меня, – улыбнулся он. – Разве нельзя одеться так ради мужа?

Я согласилась, тогда он крепче сжал мою руку и сказал:

– Садись.

В комнату зашли дети и очень удивились, увидев меня в новой одежде. Продолжая держать меня за руку, Самад сказал:

– Прости меня за ту ссору. Это моя вина. Прости меня. Я не хотел злиться. Знаю, что был резок. Но извини меня. Прости. Тебе известно, что ты дороже мне всех на свете. Я никого так не любил, как тебя. Иногда даже думаю, что эта любовь к тебе отдаляет меня от Бога, однако, хорошенько поразмыслив, понимаю, что она, наоборот, делает меня ближе к Нему. Я каждый день тысячу раз благодарю Господа за то, что ты стала моей женой. Не моя вина, что началась война, а иначе я бы горы свернул. Если бы ты знала, какой ад на фронте. Ты представить себе не можешь, какое горе обрушил Саддам Хусейн на головы наших женщин и детей! Если бы ты была там и своими глазами увидели все эти страдания и убийства, то поняла бы меня. Гадам, милая! Не обижайся. Пойми меня. Ей-богу, мне очень тяжело. Прими как должное, что пока у нас не может быть праздников. Сходи на улицу Кашани[26] и посмотри, как тяжело живется тем, кто пострадал во время войны. Думаешь, у них до войны не было своих домов и своей привычной жизни?! Они ведь тоже хотят вернуться в свои города и жить хорошо.

Словно опомнившись, я ответила:

– Ты прав. Я согласна с тобой. Прости меня.

Самад вздохнул с облегчением и сказал:

– Слава Богу, этот вопрос мы для себя выяснили. Однако есть ещё одна проблема, о которой я давно хотел поговорить. Это касается меня самого. Дело в том, что сейчас война стала частью моей жизни. Каждый раз, когда я приезжаю, то думаю, что вижу тебя и детей в последний раз. Господу виднее, но, может быть, другого раза действительно не будет. Я попросил ребят, чтобы мои деньги, в случае чего, отдали тебе. Ещё я дал кое-какие поручения Шамсолле, Теймуру и Саттару, чтобы тебе пришлось не так туго.

Я расплакалась:

– Самад, прекрати. Что ты такое говоришь? Я даже слышать об этом не хочу. Хватит об этом.

Самад вытер указательным пальцем мои слёзы.

– Не плачь. Дети испугаются. Такова реальность. Ты должна быть ко всему готова, чтобы при случае пережить это.

Он сделал паузу и продолжил:

– Когда я уйду в этот раз, не тешь себя надеждой, что я скоро вернусь. Может быть, меня не будет три или четыре месяца. Приглядывай за детьми и наберись терпения.

И я терпела. Самад через несколько дней ушёл и появился только через четыре месяца. Он побыл неделю, а потом снова уехал. Иногда звонил, а иногда просил друзей, приехавших на побывку, справиться о нас и передать ему все новости. Время от времени приезжали его братья: Шамсолла, Теймур и Саттар – и узнавали о том, как нам живётся.

Отец тоже всегда обо мне беспокоился. Иногда приезжал к нам один, а иногда с матерью. Они оставались у нас несколько дней, а потом снова уезжали. Иногда мы сами ездили в Каеш, но там мне всё время было тревожно, потому как я думала, что, пока нахожусь у родителей, в Хамадан может приехать Самад. Вот почему я вечно под разными предлогами как сумасшедшая носилась то туда, то сюда, пока не возвращалась обратно в город. В доме же всё хранило запах мужа. Одежда, обувь, молитвенный коврик – всё согревало мне душу.

Я привыкла к такой жизни, и единственным моим желанием было то, чтобы Самад вернулся домой целым и невредимым. Ничего другого мне не требовалось.

Тем временем начались авианалёты на города. Иногда в течение дня по нескольку раз объявляли красный уровень тревоги. В небе над Хамаданом появлялись иракские самолёты и бомбили жилые районы. Тем не менее жизнь продолжалась. Так прошло два года.