людям, что находилась тут всего лишь десять минут назад, взяла два батона, быстро отнесла их домой и вернулась, но стоявшие рядом женщины подумали, что я хочу взять хлеб без очереди и несколько человек принялись меня стыдить и ругать. Одна из женщин так сильно толкнула меня, что я обязательно бы упала, если бы не опиралась рукой о стену. Вдруг появилась та самая женщина с красной корзиной в руке. «Женщина… женщина… разве я не занимала перед вами очередь?!» – закричала я. Она улыбнулась и дала мне знак встать впереди. Я была на седьмом небе от счастья. Увидев это, другие нехотя расступились. До сих пор, когда я вижу красную корзину, вспоминаю ту женщину и весь тот день.
* * *
С каждым днём становилось холоднее, и всё кругом покрылось обледеневшим снегом. По сельским дорогам почти не ездили и поэтому из Каеша в Хамадан теперь уже никто не приезжал.
Хозяин дома очень меня поддерживал и, даже когда покупал что-нибудь для себя, приносил немного и нам. Я же старалась или не брать, или каким-то образом возвращать деньги. Мне не хотелось быть чем-то обязанной, не хотелось, чтобы обо мне думали, будто без мужа я нуждаюсь в посторонней помощи, поэтому, превозмогая усталость, делала всё сама.
Температура упала до минус сорока трёх градусов. Для отопления домов не хватало керосина и, чтобы дети не простыли, мне пришлось надеть на них в доме куртки и шапки, а однажды утром, отправившись за керосином, я обнаружила, что канистра почти пуста. Дети спали, поэтому я взяла двадцатилитровые канистры и пошла в керосиновую лавку, которая находилась на улице, довольно далеко от нашего дома. У лавки была целая очередь и стоявшие в ней люди связали свои канистры верёвкой, чтобы не было обмана. Поставив свои канистры, я встала в конце. Керосин ещё не привезли.
Простояв полчаса, я почувствовала, что у меня начинают мёрзнуть ноги. Потом от холода у меня застучали зубы. Поняв, что долго так не простою, я вернулась домой, надела носки и кофту и опять пошла в очередь. Дети остались одни, поэтому до полудня мне приходилось четыре или пять раз возвращаться домой, а потом снова идти к керосиновой лавке.
После полудня наконец привезли керосин, и спустя час подошла моя очередь. В то время при керосиновых лавках работали грузчики, которые на тележках довозили канистры прямо до дома, но, на мою беду, мне не достался ни один из них, поэтому одну канистру я оставила в лавке, а вторую, еле-еле подняв с земли, потащила. Сначала через каждые десять или двадцать шагов я ставила канистру на землю, чтобы отдышаться, но потом приходилось останавливаться уже через каждые пять шагов. Я массировала пальцы, занемевшие от мороза, подносила ко рту и дышала на них, чтобы согреть.
С огромным трудом я принесла одну канистру и поставила на ступеньки первого этажа. Настало время идти за другой, но у меня совсем не осталось сил. К тому же холод пробирал до костей, а вторую канистру всё равно надо было тащить до дома. Все мысли были о замерзающих детях, и в конце концов я каким-то образом дотащила канистру до дверей, но теперь следовало поднять её по лестнице. Я не хотела, чтобы меня заметил хозяин дома и стал помогать, поэтому потихоньку подняла по ступенькам сначала первую канистру, а через полчаса пошла и принесла вторую.
От усталости я валилась с ног, поэтому прямо в коридоре рухнула на пол. Хадиджа и Масума обрадовались и забрались на меня сверху, но у меня так болели руки, ноги и поясница, что даже не хотелось улыбнуться. Я молила Бога, чтобы девочки заснули и тогда я тоже смогла бы отдохнуть, но дети были голодны, поэтому мне пришлось встать и идти готовить ужин.
* * *
Почти каждый день объявляли «красный» уровень опасности. Несколько раз иракские самолёты с шумом летали над городом, что очень пугало жителей, а во многих домах и магазинах выбило стёкла.
Когда объявлялся «красный» уровень опасности и звучал сигнал воздушной тревоги, Хадиджа и Масума в страхе бежали ко мне и прятались у меня на руках. Наш дом стоял прямо напротив холма Мосалла, на вершине которого и размещались средства противовоздушной обороны. В момент выстрелов наш дом трясло и всё внутри озарялось вспышками света. Хозяин дома настаивал, чтобы при «красном» уровне опасности я брала детей и спускалась с ними вниз на хозяйский этаж, но это могло продолжаться не день и не два.
Однажды вечером, едва я легла спать, объявили «красный» уровень опасности и артиллерия сразу же начала огонь. На этот раз выстрелы были настолько оглушительные, что Масума и Хадиджа от испуга стали сильно кричать и плакать. В полной растерянности я не знала, как успокоить детей. На их крик пришла хозяйка. Ей стало нас жалко, поэтому она буквально силой отняла у меня Хадиджу и стала гладить её по голове, а я взяла на руки Масуму. Увидев, как от выстрелов трясётся и озаряется вспышками весь дом, хозяйка крикнула мне:
– Гадам! Вам не страшно?!
– А что делать? – ответила я.
Было ясно, что она сама была напугана.
– Ей-богу, ты очень смелая, – сказала она. – Без мужчины, да ещё с двумя детьми – честное слово, ты настоящая героиня. Давай спустимся вниз. Подумай о детях.
– Но мы вас стесним, – ответила я.
Хозяйка всё же настояла на своём и заставила нас спуститься к ним в комнаты. Там было гораздо тише и дети успокоились.
* * *
Каждую неделю по понедельникам и средам привозили погибших. Единственным моим развлечением было каждую неделю ходить на похороны. Хадидже тогда было два с половиной года и она шла за мной, держась за край чадры, а Масуму я несла на руках. Оказавшись в толпе людей, я невольно начинала плакать, словно приносила к гробам погибших все свои трудности и невзгоды, пережитые за неделю, чтобы поделиться ими. Я плакала с улицы Шохада и до самого кладбища Баге-Бехешт, а по возвращении домой чувствовала облегчение и прилив новых сил.
Было уже начало марта, но снег ещё не растаял, и погода оставалась морозной. Женщины делали генеральную уборку в домах, подметали, вытирали пыль и стирали, но что бы я ни делала, у меня всё валилось из рук.
В тот день я только-только вернулась с похорон нескольких убитых солдат и, оставив детей дома, пошла стоять в очереди за хлебом, но периодически возвращалась минут на десять, чтобы приглядывать
