В одно из мгновений наши с мужем взгляды встретились, и, не говоря ни слова, мы несколько секунд просто смотрели друг на друга. Мы видели друг друга впервые за четыре месяца. У меня на глаза навернулись слёзы. Самад опять поздоровался первым и, продолжая говорить детским голосом, каким читал детям стишки, спросил:

– Где ты была, жена моя? Где ты была, моя дорогая? Где ты была, Гадам?

Теперь слёзы текли по моим щекам и я вытирала их краем чадры. Держа детей на руках, Самад встал передо мной и спросил:

– Ты плачешь?

Рыдания сдавили мне горло, а Самад рассмеялся и всё тем же детским голосом добавил:

– Ага, понял. Ты по мне соскучилась. Очень-очень. То есть ты любишь меня. Очень-очень!

Чем больше он говорил, тем больше я плакала. Он поднёс детей к моему лицу и сказал им:

– Поцелуйте мамочку. Погладьте её.

Дети начали гладить меня по лицу своими нежными маленькими ручками.

– Где ты была?

– Я ходила за хлебом, – всё так же со слезами ответила я.

– Купила?

– Нет, не купила. Переживала за детей. Пришла посмотреть, как они, чтобы снова пойти в очередь.

– Ладно, оставайся с детьми, я сам схожу.

Я снова вытерла слёзы чадрой и сказала:

– Нет, не беспокойся. Передо мной в очереди осталось всего два человека. Я сама схожу.

Самад поставил детей на пол, снял с меня чадру, повесил её на вешалку и произнёс:

– Пока я дома, сам буду ходить за продуктами.

– Но ведь тогда тебе придётся встать в конец очереди.

– Вот и встану. Всё правильно. С меня не убудет. Раз хочу хлеба, должен встать в конец очереди, – ответил он и засмеялся.

Муж уже надевал ботинки, когда я заметила ему:

– Ты бы хоть переоделся. Давай, я почищу ботинки. В душ сходи.

– Я вернусь, не успеешь оглянуться, – весело ответил он.

Я рассмеялась и вошла в комнату. Умыв и переодев детей, поставила готовить обед, потом прибралась в доме и немного привела себя в порядок. Когда Самад вернулся с хлебом, всё в доме уже было по-другому. Пахло обедом, и комната была залита солнечным светом. Словом, вновь стало уютно и хорошо.

* * *

На следующее утро Самад ушёл и вернулся с несколькими большими пакетами в руках. Оказывается, он опять сходил за продуктами и принёс горох, фасоль, сахар, чай и рис.

– Это значит, что ты совсем скоро уезжаешь?! – воскликнула я.

– Не так скоро, – ответил муж, – но всё равно в конце концов должен буду уехать. Я не могу оставаться. Мне нужно побыстрее закончить дела. Просто не хочу, чтобы ты стояла перед магазином за килограммом чечевицы.

Потом, относя пакеты на кухню, он добавил:

– Когда я вчера пришёл домой и узнал, что ты ходила стоять в очереди за хлебом, мне стало не по себе.

Я взяла у него пакеты.

– То есть ты мне не доверяешь?!

Самад растерялся. Он остановился и посмотрел на меня:

– Нет, нет, я не то имел в виду. Я хотел сказать, что все твои невзгоды из-за меня. Если бы ты не вышла за меня замуж, то жила бы сейчас спокойно со своей матерью и наслаждалась жизнью.

– Сколько же можно наслаждаться жизнью! – рассмеялась я.

Муж высыпал рис на большой поднос и сказал:

– Я сам переберу рис, а ты занимайся своими делами.

– Самое лучшее занятие – это сидеть здесь с тобой, – ответила я.

– Нет… я думал, ты собираешься уйти. Отлично, отлично. Тогда давай садись рядом со мной. Давай перебирать вместе.

Мы сели на кухне и, взяв поднос, до полудня вместе перебирали горох, фасоль и рис. Мы рассказывали друг другу что-то, говорили и смеялись, а после обеда Самад оделся и сказал:

– Хочу пойти в штаб КСИР. Я быстро.

– А ближе к вечеру сходим куда-нибудь?! – напомнила я.

– Куда? – удивлённо спросил он.

– Как! Скоро праздник. Хочу купить детям новую одежду.

Самад вмиг изменился в лице. Губы у него побелели и он закричал:

– Что?! Новую одежду?!

Я удивилась ещё больше, чем он.

– А что такого?!

– Значит, я должен взять детей и покупать им новую одежду?! А что я тогда скажу детям убитых солдат?! Неужели мне не будет стыдно перед ними?!

– А разве они стоят на улице и увидят нас?! Даже если увидят, то не поймут, куда мы идём.

Самад сел посреди комнаты и сказал:

– Ну и дела. Ну и дела. Ты не видишь, какие прекрасные люди каждый день умирают у меня на глазах. У многих из них остаются жёны и дети. Кто же в этот праздничный вечер купит им новую одежду?

Я села напротив Самада и обиженно сказала:

– Прости меня. Не нужна нашим детям никакая новая одежда.

– Ты расстроилась? – спросил муж.

– Очень! Ты же не видишь, как мы живём?! Когда ты в последний раз думал обо мне и детях?! Ей-богу, мы ведь ничем не хуже детей погибших солдат.

– Не говори так, – сердито ответил Самад. – Мы делаем всё, что можем. Это наш долг. Это обязанность. Мы должны её выполнить, не ожидая ни от кого благодарности. С сегодняшнего дня и до конца войны у нас не может быть праздников. Мы должны сочувствовать погибшим.

Я встала, пошла в другую комнату и обиженно сказала:

– Говорю же: хорошо. Прости меня. Я ошиблась.

Муж встал, обошёл комнату кругом, а потом закрыл дверь и ушёл. До вечера я была очень подавлена, обижена, поэтому сидела в углу. Детьми заниматься не хотелось. Не было настроения даже для того, чтобы встать и сделать что-нибудь по дому. В горле стоял ком, но ни расплакаться, ни успокоиться я не могла.

Это состояние не проходило, и справиться с ним у меня не нашлось никаких сил. Стемнело, но муж до сих пор не вернулся. Я подумала: «А ведь Самад ушёл, даже не попрощавшись». То есть с одной стороны, я на него злилась, а с другой – уже соскучилась и была в растерянности, опасаясь,