– Спи. Ты, наверное, устала.

Самад приподнялся и, продолжая жевать, качнул колыбель. Дочка спокойно заснула, а я встала, зажгла лампу и спросила:

– А как же ужин?

– Я уже поел.

На рассвете, проснувшись для утренней молитвы, я увидела, что Самад собирает свою сумку, и чуть не расплакалась.

– Куда опять?

– Мы с ребятами из мечети договорились рано утром после намаза ехать в город. Я же говорил тебе, что имам приезжает.

По моим щекам потекли слёзы.

– Всё время, что мы знакомы, тебя никогда не бывает дома. Сначала служил в армии, потом постоянно работал в городе, а теперь ещё и это. За что мне такое? Со времени свадьбы ты не провёл со мной и двух недель подряд. Разве что когда мы строили дом. Ты ведь уехал в Тегеран на работу и обещал, что вернёшься насовсем, когда построим свой дом, устроишься на работу в Каеше, но так и не сдержал слово. Я знаю, что Тегеран – только предлог. Ты увлекся всеми этими демонстрациями, распространением листовок и тому подобным. Если тебе так всё это нравилось, зачем тогда женился? Почему разлучил меня с отцом? Ты женился, чтобы так меня мучить. Чем я виновата? Я вышла замуж, чтобы быть счастливой, и не думала, что придётся день и ночь ждать тебя, сидя у окна, и гадать, когда же ты вернёшься.

От моих криков дочка проснулась. Самад подошёл к ней, покачал колыбель и ответил:

– Ты права. Я согласен со всем, что ты говоришь. Гадам, это в последний раз. Разреши мне поехать, чтобы увидеть имама. Потом я вернусь, но если я не сдержу слова, можешь ругать меня последними словами.

В этот момент Хадиджа громко закричала. Я развязала сетку на колыбели и взяла ребёнка на руки. Она хотела есть. Муж сел рядом. Дочка жадно пила молоко. Самад наклонился и поцеловал её. Сменив тон, он ласково сказал:

– Дочка и мамочка, простите меня. Даю слово, что впредь всегда буду рядом. Скоро приедет имам Хомейни. Ты вместе с мамой молись, чтобы в пути с ним ничего не случилось.

После этого Самад встал и, посмотрев на меня, как-то особенно произнёс:

– Гадам, ты вся светишься добротой. Недавно, родив ребёнка, ты смыла свои грехи, поэтому помолитесь за имама, чтобы его самолёт благополучно приземлился.

– Самад, я по тебе буду скучать, – сказала я. – Когда же ты наконец останешься подольше?

От слёз у него покраснели глаза.

– Ты думаешь, я по тебе не скучаю? Эх, ты. Если тебе придётся скучать только по мне, то я буду скучать по вам обеим.

Сказав это, он наклонился, поцеловал моё заплаканное лицо и уехал, а на следующий день все жители деревни вышли на улицы, плоские крыши домов и центральную площадь, словно у нас произошло землетрясение. Односельчане радостно угощали друг друга орехами и сладостями. Растопив печки, женщины пекли хлеб и сладкие лепёшки. «Имам вернулся», – говорили все вокруг.

В это время я не переставала думать о Самаде, потому что знала, что он ближе нас всех к имаму. Мне хотелось стать птицей, полететь к нему и вместе увидеть Хомейни.

Во всём Каеше телевизор был только в двух домах. Рядом с ними и собрались все жители. Дворы и улицы были заполнены людьми в чёрных одеждах. Все ждали, что по телевизору покажут приезд имама и начнут транслировать его речь. Многие парни и взрослые мужчины сели на машины и отправились в Тегеран.

Самад приехал через несколько дней. Едва переступив порог дома, он начал радостно рассказывать об увиденном: «Гадам, это всё благодаря твоим молитвам. Несмотря на большую давку, я всё-таки смог добраться до имама. Он подобен лучу солнца. Ты не представляешь себе, какой он добрый! Он даже погладил меня по голове! Тогда я поклялся себе, что стану воином ислама и самого имама. Я обещал быть ему верным слугой и служить ему до последнего вздоха, до последней капли крови. Ты не можешь себе представить, сколько людей собралось в Бехеште-Захра[14] для встречи с имамом. Гадам, мне показалось, что в Тегеран приехали все граждане нашей страны».

«Многие прошли до кладбища большой путь пешком, – продолжал рассказывать Самад. – За день до приезда Хомейни в Бехеште-Захра подмели и вымыли все дорожки. Кругом всё украсили цветами. Ты не представляешь, как торжественно люди встречали имама. Мужчины и женщины, старики и дети – все вышли на улицы. Я оставил мотоцикл на одной из улиц. Прислонил к дереву и даже не привязал цепью, а потом пошёл туда, где должен был выступать Хомейни. Потом я вспомнил о мотоцикле. Вернулся за ним, и как раз вовремя – какой-то мужик уже собирался на него сесть. Сердце у меня так и ёкнуло. Попадись он мне, я бы ему хорошенько врезал, ведь приди я чуть позже, остался бы без мотоцикла».

После этого Самад открыл сумку и достал из неё свернутую в трубочку огромную фотографию имама Хомейни. Он приклеил её к стене и сказал, что этот портрет принесёт нам счастье, а на следующий день начал свою революционную деятельность. Он ездил в Разан, привозил фильмы и показывал их людям в мечети. Однажды привёз киноплёнку о приезде имама и бегстве шаха. Смеясь, муж рассказывал, что когда народ увидел изображение шаха, то от злости чуть не разнёс всю аппаратуру.

Глава 10

После праздников Самад уехал в Хамадан, а когда вернулся оттуда, заявил: «Гадам, можешь радоваться. Меня приняли в КСИР[15]. Я же говорил, что стану солдатом имама».

Муж рассказал, что его направили работать в революционный суд, поэтому приходится уезжать рано утром на всю неделю в Хамадан, а возвращаться только вечером накануне выходного дня. Чтобы задобрить меня и не допустить моих упрёков, Самад часто говорил мне: «Если бы ты только знала, сколько работы у нас в суде. Если бы не ты и ребёнок, я бы и на выходной не приезжал домой».

Вскоре я поняла, что опять беременна. Аппетита у меня не было вовсе. Я не знала, как сообщить об этом, но однажды грустно сказала мужу:

– Не надо тебе ехать в Хамадан. Я плохо себя чувствую. Подумай хоть немного обо мне. Кажется, я снова беременна.

Даже не нахмурившись, Самад радостно поднял руки к небу и воскликнул:

– Слава Богу! Какое счастье! Господи, прости мою Гадам за то, что она такая неблагодарная. Боже мой, пошли нам здорового ребёнка.