– Кто их пригласит? Привезли товар на продажу… негде жить, говорит, просится на два-три дня. Я бы с удовольствием прогнала, но он – отец моей дочери. Говорит, что приехал не ко мне, а к своей дочери. А ведь любовница его – ровесница нашей дочки… И неужели он может думать о ней?..

Я, кажется, только в этот момент почувствовала её боль, её несчастье. Вот, оказывается, она поэтому в доме перед квартирантами-мужчинами ходит в купальном костюме, показывая своё стройное, красивое тело… Жара же, мол… А кому не жарко? Но никто не ходит по дому так… Кроме нас, ещё три комнаты снимают. Нас набирается около двадцати человек.

Ну а перед мужем она сразу же оделась.

– Да у него есть замена дочери, вон, рядом сидит, молодая… Если б голова варила, и не ушёл бы… Своё дитё обменял на эту…

В комнату вошла тётушка Анна и обратилась к Лене:

– Никакой гордости у тебя, ну зачем ты их впустила, матушки мои. – Подошла к гардеробу, взяла чёрный платок, накинула на голову и пошла к дверям. – Схожу в церковь, попрошу Бога, может, сделает тебя разумной, матушки мои. – Посмотрев на икону, которая висела на углу, снова заговорила: – Не забудь отдать ему его клетчатую рубашку, что висит в гардеробе, чтоб здесь духу его не было… А то постоянно рассматриваешь эту рубашку, себя изводишь. Так и свихнуться можно, матушки мои…

Лена промолчала. Тётушка Анна, не дожидаясь ответа, ушла из дома.

– Мама не понимает моё состояние, – сказала Лена. – Если что, сразу начинает своё «Матушки мои, матушки!». У неё что, муж умер. Живым уже никогда его не увидеть… а я же люблю, люблю его, своего мужа. Думаете, я не ревную его? Ещё как ревную. Завидую чёрной завистью его любовнице. Ревную за то, что она молода… Вот взяла бы нож и заколола её… Но… Мне ещё нужно вырастить дочь умершего брата. Мама уже стара. Да и своя дочь школу только заканчивает. Как я могу их бросить?

На счастливой и богатой сибирской земле Лена живёт со своим несчастьем. Ну разве такое может быть? Глядя на Лену, у которой всегда лучезарная улыбка на лице, кто может так подумать?

– Кто нас так проклял? Может, прадеды, может, они кого-нибудь обидели, или грешили… – она недоумевает, изумляется своей жизни. – Да и у соседей то же самое. Во всём посёлке счастливого человека не найдёшь.

– Это не страшно. Руки и ноги целы, глаза видят, – ответила я. – Вон пойдите, сходите к озеру, посмотрите на людей, которых на руках вносят в озеро.

Вспомнила увиденное утром на озере и рассказала Лене, хотелось её успокоить. А там рядом с нами были те, кого поднимали на руки и в воду вносили. Они разговаривали на чужом языке, поэтому я многое не поняла.

– Елена Ивановна! – крикнули с улицы.

Она открыла окно:

– Кто меня спрашивает?

– Свободной комнаты нет у вас?

– Нет. От нас через дом есть свободная квартира, идите туда…

Сама тоже ушла за ними. А я подошла к фляге с водой, хотела поставить чай, но фляга оказалась пустой.

– Нет ни одной капли воды, – я обратилась к мужу.

– Пошли, вдвоём сходим, веселее будет, – сказал он.

Он взял флягу, и мы вышли из дома. Идём мимо старых бараков, старых домов к колонке. Она кажется нам очень маленькой рядом с большими необъятными деревьями. У колонки вид старика, ожидающего смерть. Зелёные листья над нами о чём-то шепчутся. Дует лёгкий ветерок, ему хочется с ними поиграть. А у этих старых домов есть, наверное, и свои истории.

– Живут рядом с лесом, а хороших домов нет, – муж оценивающим взглядом рассматривает дома.

– Строить дом нужен мужчина, видишь, их нет в посёлке. В каждом доме одни женщины. А мужики – кто в тюрьме, кто умер, кто в большой город уехал.

Я ему пересказываю то, о чём говорила Лена. Да и знакомые тоже об этом говорят, у многих одни безмужние хозяйки. Вроде бы о многом и не расспрашиваем, но кто у кого живёт, это по привычке, само по себе получается.

– А ведь пишут, что, когда Ермак со своими казаками завоёвывал Сибирь, здесь даже городские ворота были золотыми. Казаки, увидев такое богатство, чуть с ума не сошли.

– Ермак, Борис Годунов – они уже история… Значит, не оправдались надежды…

Мы всю дорогу, пока шли обратно, говорили о том, почему люди здесь не старались хорошо жить. Ведь с начала весны здесь столько приезжих снимают квартиры. И не дёшево снимают. А никакого движения вперёд. Те же старые дома, протекающие крыши…

Вообще-то даже от кирпичных пятиэтажных домов пахнет затхлостью. Если приходится идти мимо магазинов, затыкаешь нос, воняет рыбой или мясом. И на территории вокзала, и на улицах везде разбросан мусор – пустые пачки от сигарет и жвачек, бутылки от пива и водки. И… памятник Ленину, который указывает правой рукой дорогу в будущее. Да и на нём лежит вековая пыль. На руке отдыхают вороны.

– Вы принесли воду? – Лена встречает нас. – Машенька хочет пить.

Она, не дожидаясь, пока мы занесём флягу в дом, открывает крышку и набирает воду ковшиком, даёт девочке пить.

– Да вот к её матери сходила, – тяжело вздыхает Лена.

– А где её мать?

Она ещё раз вздохнула и выдавила из себя:

– В жёлтом доме. Во время родов сошла с ума. Машенька не знает про неё, меня называет мамой. Сами видите.

– О Боже, какое горе! – вырвалось у меня, с жалостью посмотрела на Лену. Всё-таки она хорошая женщина. Не бросила же девочку, к себе забрала… Ночами её убаюкивает, любит.

– Беда приходит неожиданно. Она очень тяжело рожала. А Машенька родилась здоровой.

Лена говорила и говорила. Из её души лилась печаль, горечь за своё сиротство, боль за будущее девочки.

– Мама очень любила моего брата. Он не выдержал случившегося и бросился под поезд. Может, и не заметил. Может, судьба…

– А вы сноху вашу на озеро отведите, посмотрите, сколько народу едет сюда. Может, выздоровеет?..

– Если только чудо случится… Врачи не дают надежду… Она не знает даже, что родила, бедная. Совершенно ничего не помнит. – Лена замолчала. Кажется, хотела о чём-то вспомнить. И вдруг сказала: – А нам не помогает вода из озера.

– Кто во что верит уж, – ответила я.

Тётушка Анна тоже очень любит златовласую Машеньку. В день несколько раз заплетает ей волосы, меняет ленточки. Машенька терпеливо стоит, а потом, как только бабушка заканчивает плести, сразу же выдёргивает нарядные белые