Не могу умолчать и о голосе матери. Звуки песни, подымающиеся откуда-то из недр её души, подобно апрельскому ветру, обволакивают тебя тёплой лаской и той особенной, лёгкой весенней грустью.

Её руки, с голубыми, набухшими, словно весенние ветви, венами всё ещё не могут без движений, без работы.

И если я сегодня жизнерадостный, бодрый и мятущийся, будто май месяц, – всем этим я обязан матери. Потому что в природе есть непреложный закон: чтобы пришёл шумный, грозовой и зелёный май, должен миновать апрель.

Пути и начала

Впервые почувствовал он мир тесным, прикоснувшись рукой к краешку колыбели. Захотелось раздвинуть это крохотное пространство. И он рванулся вперёд и вниз – к полу.

«Дитя, не упавшее с колыбели хоть раз, – не дитя», – говорила когда-то мать.

А потом показался тесноватым и весь дом, ограниченный четырьмя крепкими стенами. Доковыляв до порога, он попытался преодолеть его. Его неудержимо манило что-то неизвестное, располагавшееся по ту сторону порога.

«Ребёнок подымается на ноги на пороге», – поговаривала мама.

Выбравшись во двор, он поспешил к воротам, а, миновав их, к околице и ещё дальше – к горизонту.

«Ребёнок, шагнувший за околицу, должен найти и дорогу назад», – любила говорить мама.

Долго пропадал он за горизонтом. Прошли годы. Со временем стал понимать, что дороги начинаются не только от родного порога, что у дорог нет вообще ни конца, ни начала. Постигая суть безграничного, он убедился, что нельзя ограничивать мир краешком колыбели, четырьмя стенами, воротами, околицей и даже горизонтом.

И тогда он в первый раз оглянулся назад.

Далеко-далеко за вёрстами разглядел и узнал он знакомый горизонт. И ему захотелось туда. Торопливо зашагал обратной дорогой. Вот и околица, и ворота. Но, перешагнув порог, он не увидел знакомой колыбели. Её давно уже подняли на чердак.

«Колыбель делают не для того, чтобы вешать на чердаке», – повторяла моя мать.

И в это мгновенье он ощутил груз прошедших лет. Не замечая ворот и околицы, поспешил прочь. Быстро уменьшалась вдалеке его фигурка, таяла, превращаясь в точку. А затем и вовсе исчезла за горизонтом. Вместе с грузом прожитых лет он уносил с собой вину. Не мог простить себе, что его колыбель до сих пор пустовала.

«Дитя – будущий отец!» – так говорила когда-то моя мать.

Стремление

Я сижу на морском берегу и вижу, как неуёмные волны точат гранит берега, отодвигают его в сторону. Неужели морю всё ещё тесно? Камень, что рядом со мной, в прошлое лето был громоздким и целым. Не стерпел, видно, осенних сырых ветров, жгучего холода зимы. Широкая трещина поделила его надвое. А суетливая трясогузка вывела птенцов в тени его, в прошлогоднем гнезде.

Заштормило сегодня море. Гребни волн сделалась острыми, как лезвие ножа. Они уже не катятся со вчерашней ленью, а, извиваясь сказочными драконами, тянутся в стремительном беге через всё море. Снова и снова стучат они о гранит, разбивая себя вдребезги. И вот через щель в бывшем гиганте камне на гнездо трясогузки брызнули первые капли. Птица удивлённо взглянула на море, подёргала длинным хвостом и метнулась в сторону провожаемая писком голых птенцов. В то же мгновенье о берег ударилась большая яростная волна. Возле гнезда просыпался град капель, а когда накатила третья волна, иные, более крупные и тяжёлые, капли смыли прежние и, сливаясь друг с другом, тоненькой струйкой потянулись к гнезду. Трясогузка успела вернуться и, прилепив на пути катившихся капель крохотную горошину вязкой тёмной глины, упорхнула назад. Волны накатывались на гранит всё чаще и чаще. Увеличивала темп и трясогузка. Рядом с гнездом появилась маленькая плотина.

Всё быстрее и быстрее возвращается назад трясогузка. А море гудит уже зловеще и от ударов водяных громадин, словно живой, вздрагивает берег. Голодные птенцы пищат, ожидая мать с кормом, а когда крутая волна очередной раз бьёт рядом, испуганно замирают на дне гнезда. Трясогузка начинает уставать, часто дышит, раскрывая клюв, будто изнурённая в знойный день.

Определив на место очередную капельку глины, она коротко смотрит на море и, оттолкнувшись длинным хвостом, уносится за гранитные глыбы. Порывистый ветер клонит её, старается отнести в сторону, прижимает к земле.

К вечеру море стихает. Коварные волны отступают неохотно, всё ещё гулко стучатся в гранитный берег и, со стоном отваливаясь от него, швыряют в сторону гнезда пригоршни капель. С каждым ударом они теряют силы, поверженные и бесформенные, словно с поломанными костями, уползают прочь. Обессилела и трясогузка. Всё дольше и дольше не возвращается она к гнезду, а вернувшись, долго отдыхает. И без того крохотная, намокшая и перепачканная глиной, теперь она кажется маленьким комочком. Но стоит ей распахнуть крылья, и комочек на наших глазах обретает неодолимую силу.

Улеглось, успокоилось море. Ненасытившимся зверем взвыло напоследок и притихло. Но птица не поверила. Она по-прежнему улетала и возвращалась с ношей, тяжело опускаясь возле гнезда, где вырастала стена, за которой уже не достать было ни её, ни задремавших голодных птенцов.

…Вечером далеко-далеко, у самого горизонта, показалось солнце. Оно медленно опускалось, словно погружая себя в тихие волны. Волны же продолжали свою работу, лизали гранитный берег, отодвигая его в сторону. Рядом с огромным камнем задремала усталая птица величиной с напёрсток. Я смотрю, как она греется в последних лучах солнца, и думаю о том, как ничтожна любая стихия по сравнению с любым проявлением жизни.

То, что нельзя увидеть глазами

Лес. Сквозь густую завесу веток солнце протянуло длинные лезвия лучей. Сверкающие, бьющие по глазам, эти лезвия-лучи колеблются на тихом ветру, колышутся и нет-нет да и заденут нечаянно одну из веток. И не успеешь ахнуть – отсекут её. Вот тонкий, как золотистая нить, клинок, скользя, ударил по почке. Смолистая скорлупка треснула, тихонько, как птенец пискнув, и сразу же из трещины показался нежный зеленовато-жёлтый комочек будущего листа.

– Прощай! – прошуршала напоследок скорлупка. – Я выполнила свой долг. Дальше расти без меня. И, закружившись в воздухе, плавно опустились на прошлогодние листья.

Крохотная золотисто-коричневая скорлупка почки! Замерзая, она принимает удар на себя, оберегая будущий листик от январских стуж, февральских и мартовских морозов, сырой прохлады апрельских ночей. А дожив до самой тёплой и красивой поры, когда весело и шумно просыпается вся природа, она погибает, предоставив листья самим себе. И в это ясное утро, когда зелёные листья, позагорав на солнце, купаются в тёплом летнем дожде, она уже лежит удобрением для них.