…День в целом прошёл удачно. Конечно, его взгрели в деканате за несданную курсовую, но зато достался билет на концерт в консерваторию, не говоря уже о том, что его неожиданно обнадёжил разговор в журнале, куда он явился, полный решимости воевать за последний рассказ.

– Нас всерьёз интересуют именно рассказы, – произнёс редактор отдела, поигрывая красным карандашом, – но, должен сказать, наши писатели легкомысленно смотрят на этот, скажем прямо, ответственный жанр. Занимаются формальным поиском, чёрт знает чем! А ведь у нас, скажем прямо, богатые традиции. В целом ваш рассказ любопытен, но он ещё сыроват, придётся вам поработать, молодой человек!

Алмас весь взмокший прибежал в консерваторию, его как опоздавшего загнали на второй ярус. Отдышавшись, он стал разглядывать ряды.

«Ого! Уж не она ли? Белое платье, волосы… Она!» Сердце Алмаса дрогнуло, но раздались начальные звуки Девятой симфонии, и перед глазами, как цветные кинокадры, стали выпыхивать огненные языки будущего пожара, белые мотыльки закружились над рокочущими волнами океана, запечатлённые зигзаги молний, умиротворённая степь и шумящие рощи переменно являлись из далёкого небытия…

Музыка Сайдашева перенесла его в знакомые с детства тёмные заповедные чащи, в цветущие луга, где, извиваясь и плутая в высокой траве, журчат чистые родники; в каждом созвучии раскрывались влажные бутоны увядших некогда цветов; эхом отзываясь в памяти, били по прохладным днищам вёдер прозрачные струи, и нежно перезванивались серебряные чулпы деревенских девушек… И повсюду в этом прозрачном мире грезилась ему девушка-ромашка в своём белом платье, лёгкий ветер забрасывал ей на лицо прядь иссиня-чёрных волос…

Алмас вышел на улицу, торопливо огляделся и, заметив белое платье в толпе, устремился туда. Девушке оказалось с ним по пути.

– Вы с концерта? – задумчиво спросила она. Алмас кивнул. Некоторое время они шли молча.

– Вы знаете, – сказала спутница, – Сайдашев чем-то сродни Ибрагимову и Такташу.

– Но что же между ними общего? Такташ слишком далёк от Ибрагимова, – воскликнул Алмас, взглянув на неё.

– И всё же музыка их объединяет, – взволнованно заявила девушка, – в ней… как бы это сказать… ну, и глубина мысли Ибрагимова и порыв, светлая тоска Такташа…

Они подошли к знакомому дому: окно было раскрыто, но видимо, что-то удержало собеседницу Алмаса от её привычного пути через подоконник. Она казалась смущённой. Торопливо попрощавшись, неловко затворила за собой скрипучую калитку. Алмас чувствовал, что она не хочет уходить, он остался стоять перед воротами, но хлопнула дверь веранды, и в освещённом окне в последний раз мелькнула её тень.

По пути к общежитию Алмас нещадно казнил себя: «Олух, размазня! Двух слов не смог связать…»

…Шло время. Близился конец летней сессии. Курсовую Алмас защитил и даже на «отлично». Дошло до того, что профессор похлопал его по плечу, вообще-то он был скуп на чувства, доброго слова клещами не вытянешь.

После защиты выдался свободный денёк и Алмас с утра пошёл на берег Казанки с мыслью описать рассветную реку буквально, как пишут с натуры художники. Оттенки восхода, рябь, переливчатую пену, шипящую на песке… Но на реке оказалось так тихо и хорошо, что он и думать забыл о записях и просто пошёл по берегу, мысленно участвуя в жизни героев рассказа, которых сюжетный ход поставил в сложную ситуацию.

Неожиданно он чуть было не наступил на белое платье, заботливо уложенное на холодном песке. Неужели снова она? Алмас пристально оглядел берег, поросший высоким тальником, и водную гладь, – девушки нигде не было. Он испугался – не утонула ли, чего доброго, но заметил и заводи, среди осоки и стрелолиста торчащую из воды трубку для подводного плавания. Через мгновение показалась и сама обладательница снаряжения. Увидев Алмаса, она словно бы и не удивилась, плавным движением сняла маску и резиновую шапочку, – волосы рассыпались по смуглым плечам. Торжественно подняв гарпун подводного ружья, на котором трепыхалась молодая щука, девушка воскликнула:

– Если б вы видели! Вот это охота! В первый раз по-настоящему повезло!

Алмас удивлённо молчал. Девушка, шлёпая ластами, вышла на берег, не переставая увлечённо рассказывать о своём подводном сражении, хотя Алмаса, понявшего в чём дело, интересовало совсем другое:

– Так что же… вы и подводной охотой занимаетесь?

– Это моя утренняя зарядка, – ответила девушка, натягивая платье на влажное тело. Алмас, словно не расслышав, начал перечислять:

– Филолог, дворник, архитектор, занимается подводным плаванием, разбирается в музыке и литературе… Кто же вы в самом-то деле?

Девушка отвернулась, приводя в порядок волосы и… плакала. Алмас в недоумении принялся было утешать её, но она только махнула рукой и, шмыгнув носом, крикнула:

– Уйдите вы ради бога! Почему вас не интересует, кого я люблю?!

…Через неделю Алмас снова пришёл в редакцию. Однако рассказ «Девушка-ромашка» был отвергнут, поскольку добродушный редактор не усмотрел в нём жизненной правды. Обескураженный, Алмас вышел на улицу, где терпеливо ждала его Джамиля.

– Вот, – произнёс он, протягивая ей рукопись, – таких как ты, выяснилось, не бывает…

Джамиля улыбнулась, выхватила у него из рук рукопись и стрелой метнулась в редакцию. Вернулась она через час, разгорячённая, но сияющая, как майское солнышко. Рукописи с ней не было.

– Я дала ему понять, что можно учиться на вечернем, работать, успевать читать и заниматься, чем хочется. К тому же никому не возбраняется носить любимое белое платье! – сказала она, беря Алмаса под руку.

Лирические миниатюры

Апрель

Если когда-нибудь меня спросят, на что похожа моя мать, я, не задумываясь, отвечу: на апрель. Когда я гляжу на её волосы, тёмной волной падающие к груди, я всегда вижу беспредельно чёрные и в то же время ясные и прозрачные апрельские ночи. Такими ночами даже самые дальние из звёзд горят отчётливее и ярче. Они словно бы стараются напомнить, что и там, среди них, в неразгаданной безграничности, миллионы лет распахнувшей перед нами, есть какие-то иные, свои миры, а, может быть, и жизнь. Вот также серебристые веточки седины, запутавшиеся в чёрных косах мамы, напоминают мне о том, как много видела она когда-то, сколько пережила.

Огромные, чуть повлажневшие глаза матери моей напоминают воздух апреля. Да, да, они всё ещё голубы и чисты, как апрельский рассвет, когда над землёй подымается пар, потому что где-то глубоко под землёй тает и растворяется мерзлота, распрямляются проснувшиеся корни.