Он уже начал сомневаться, кто он: герой или предатель?.. Уголовники хлопали по плечу, улыбались гадливо: свой, свой – Иуда. И находило уныние…

Вспоминались пытки в подвалах, голос следователя, вещающего с вышины, и он вскрикивал по ночам, случались неврозы…

Но он никогда не порочил Отечества.

Да, он не сделал три шага вперёд – в безвестность, как тот моряк, ушедший без пользы. Зато спас сотни жизней русских, татар, французов. Что касается других легионеров… После гражданской войны прошло всего двадцать лет, ещё не осела пыль в мозгах, чтоб принять семя и пустить корни от новой идеологии. Толпа крестьян в обмотках побросала ружья. И что теперь было Сталину до судеб отдельных макизар, когда в решающие дни под Киевом и Керчью сдавались в плен миллионы вооружённых людей с техникой. Он войну выиграл, и после не мог простить им трусости, гибели других, воевавших вместо них. Это за чаем можно трещать о благородстве …

Так думал Утяшев.

Порой читал, как ночную молитву, стихи Джалиля. Стихи о родине, верности… И однажды будто ужалило: о какой родине? О какой?! Он вскочил, вышел из барака… Он заменил в стихах Большую Родину – Малой, той несостоявшейся Аркадией между Волгой и Уралом, о которой, быть может, и грезил поэт! У капитана даже заболела нога, заныли разбитые пятки… И даже если Муса отвернулся от большевиков, татар не предавал никогда! Вот, оказывается, в чём истинный смысл стихотворения «Не верь!..» Тогда что же он, комиссар, интернационалист, – был против Мусы?.. Нет, это бред, это от голода. Ведь если бы Мусу не взяли, он поднял бы восстание тогда же, в августе, и все ушли бы к польским партизанам…

Капитан ещё не знал, что провокатором был Ямалутдинов. Призванный из Казахстана и пленённый, тот воевал в «Туркестанском легионе». В боях с советскими партизанами проявил себя и был награждён «бронзовой медалью для восточных добровольцев». Летом 1943 года был отчислен как татарин в «Волго-татарский легион», где встретился с сослуживцем Ситдиком Исхаковым, резидентом отдела 1-Ц.

Фельдфебель Блок вербует в лице Ямалутдинова осведомителя и направляет в культвзвод пропагандистом. Новенький тотчас проявляет себя, приносит Исхакову листовки, найденные под матрасами легионеров.

«Ямалутдинов сказал мне, что листовки скоро будут распространяться среди легионеров по подразделениям. Назвал Сейфульмулюкова и Батталова», – писал на следствии в 1950 году Исхаков.

Тогда же признавался Ямалутдинов: «Я узнал, что Батталов ездил в Берлин, привёз листовки. Я сообщил об этом Исхакову и вместе с ним пошёл к Блоку»…

Ямалутдинова, для «зашифровки», как агента, арестовали вместе с другими легионерами из культвзвода, «засветили» в польской тюрьме, а потом отправили как отличившегося на «экскурсию» в Австрию – в Инсбрук.

Сталинская машина, давившая своими колёсами всех и вся, невольно уничтожала и виновных: в 1950 году оба провокатора были расстреляны органами НКВД в Кзыл-Ординской области.

Об этом Николас узнает много позже…

В 1956 году его освободят по амнистии, как многих виновных и невиновных. Награды не вернут. Дальнейшая жизнь капитана – это путь капитана Копейкина.

Дороги, пороги, пороги…

В 1961 году, рискуя свободой, он поедет в Москву на XXII съезд – искать Вихарева, того самого генерала, что рекомендовал его в начальники эшелона во Франции, дабы доставить людей в сохранности через Европу, превратившуюся в Вандею.

Съезд реабилитирует его. И выдаст бумагу, что сидел-то капитан, был бит, искалечен, оказывается, – зря…

Через сорок пять лет, когда откроется «железный занавес», его пригласят во Францию и встретят как национального героя.

«Господин де Колен, мэр Баинса, – писала французская газета «Трибюн» (3.08.90 г.) – отправился в Париж, чтобы встретить в аэропорту Александра Утяшева из Казани… Спустя почти полвека русский боец возвращается на места боёв и кладбище Вержезак, где погребены трое его соотечественников. Этот визит связан с Сопротивлением, точнее, с боем при Баинсе».

Из газеты департамента Верхняя Луара:

«…Перед монументом павшим в Баинсе собралось около 200 человек. Церемония в этом году была особой благодаря визиту капитана Александра Утяшева из СССР…»

«Трибюн» от 13 августа 1990 года:

«…Александр Утяшев выполнял важное задание французских партизан…После освобождения (Франции – А. С.), так и не получив второй военный Крест, которым его наградило командование Сопротивления, Александр Утяшев возвращается на Родину, в Советский Союз. Там его принимают как изменника и приговаривают к 25 годам и поражению в правах на пять лет. Освободят лишь через 8 лет, и он будет ждать 1962 года, «десталинизации», чтобы получить официальную реабилитацию».

Он поедет и в Киев к Марии Крамаренко, санитарке, уже чьей-то прабабушке…

На родине ему отдадут и свободу, и имя, но – молодость, здоровье (и французскую пенсию) не отдадут.

В каморке он будет жить один – до старости. И вновь станет обивать пороги, требовать документы из архивов, вступаться за однополчан.

Он найдёт своего следователя-палача. Тоже старого, побитого инсультом, с шаркающей походкой. Он узнает его из тысяч, хоть в раю, хоть в аду. Он увидит его из-за ограды в Лядском саду. Старик будет гнусавить с карманной собачкой и кормить голубей. Он долго будет наблюдать за ним из-за чугунной решётки. А потом оба, согбенные и дряхлые, скребущей походкой побредут вниз по улице Горького. Первый будет останавливаться отдыхать, сморкаться и кашлять, и когда вновь тронется, второй, как на верёвке, склеротически дёрнется следом. Он узнает о первом всё: и полное имя, и адрес, и квартиру – огромную «сталинку» с окнами в сад в центре города. Увидит его внуков, молодых, с открытыми лицами. Но к ним не подойдёт.

И будет доживать свой век в одиночестве и болезнях. И в этой немощи, немощней которой уже не бывает, смерть постучит в обшарпанную дверь, принесёт телеграммку: «Кровоизлияние». Ему зальёт мозг, дабы отбить память, мысль об архивах, чтоб молчал, замолчал навеки… Но бывший под танком и мёртвым среди мёртвых в морге, – он шевельнётся, обопрётся о колено и вновь подымет свой камень…

Ему уже ничего не надо будет! Пусть только отдадут награды, очистят имена однополчан. Но вновь, словно кому-то надо, свалит инсульт. И опять поднимет голову, упрямый, хриплоголосый, с отяжелевшими веками. И как тогда, в подвале, когда лежал на бетонном полу, станет шептать (теперь уже журналистам) полуонемевшими от паралича губами:

– Пишите.