Когда пришел в цирк, Аля сидела на местах и скучала. Не могла репетировать; ее лошадь была еще в дороге.

Подсел к Але, рассказал ей о сценке. Аля страшно обрадовалась:

— Что же ты вчера не сказал? Начнем сейчас же…

Начали репетировать. Как Аля старалась! А получалось плохо. С акробатикой-то она справлялась. Плохо было с актерской игрой. Аля прямо вылезала из кожи, а все не то. У меня уже опускались руки, но я продолжал репетировать, не хотел огорчать Алю. Наконец сказал:

— На сегодня хватит…

Аля виновато смотрела на меня:

— Не отчаивайся, Глеб. Вот увидишь, я добьюсь.

И нельзя было не верить ей — так она старалась.

Теперь каждое утро, вскочив, бежал в цирк. Лошадь Али уже прибыла, и, как бы рано я ни приходил в цирк, Аля уже мчалась на лошади, отчаянно гикая. Конные номера, как правило, репетируют раньше всех.

Отрепетировав свой вольтиж, даже не остынув, Аля принималась за сценки. Медленно, но дело все же подвигалось.

И вот через несколько дней премьера. Перед выходом в манеж Аля стояла за кулисами, изнемогая от страха, то бледнея, то покрываясь красными пятнами.

— Знаешь, Глеб, мне легче двадцать раз откатать свой вольтиж, чем один раз исполнить эту сценку.

А сценка прошла почти с прежним успехом. Конечно, получилось не так ярко, как с Ирой Калиновской, но тоже неплохо. Публика хохотала. Аля была в восторге.

— Ну, не ожидала я, Глеб, вот здорово! Давай отрепетируем еще что-нибудь?

У меня уже давно наметилась новая сценка: «Клоун и модница». В этой сценке модница, следуя советам клоуна, нелепо наряжаясь и раскрашиваясь, сама постепенно превращается в клоуна. Внешне Аля вполне подходила на роль модницы, но создать такой образ, почувствовать себя модницей Але было тем более трудно, что в жизни она никогда ею не была. Сколько Аля ни старалась, дело не клеилось.

И я решил: сизифов труд… зря надрываемся. Допустим даже, произойдет чудо, мы осилим эту сценку. Но когда? Сезон-то кончается. Ну, сыграем раз-другой, а дальше? Жди, когда снова встретимся с Алей в каком-нибудь городе…

И тут подумал: а зачем ждать встречи, когда можно не расставаться. Написать в Управление: так, мол, и так, нужна партнерша.

Поделился этой мыслью с Алей. Как она обрадовалась, но тут же помрачнела:

— И не пытайся, Глеб, не разрешат….

— Почему? — возмутился я. — Ведь из-за отсутствия партнерши гибнет интересная сценка…

И я написал начальнику конвейера подробное письмо.

Теперь репетиции с Алей приобрели перспективу, появилась надежда — репетируем не зря. Репетировали каждый день азартно, с полной отдачей сил и времени, а дело подвигалось плохо. Роль Али в этой сценке была куда сложнее, чем в первой. Здесь требовалось настоящее актерское мастерство. Бедняжка Аля, как она негодовала на себя, на свою актерскую беспомощность! И я прекратил репетировать сценку, стал заниматься с Алей актерским мастерством, начиная с азов, с простейших этюдов.

Аля так увлеклась этими занятиями, что я уже был не рад. Занимались с раннего утра и чуть не до обеда. Обалделые, вырывались из цирка подышать свежим, уже весенним воздухом, отвлечься от выдуманных персонажей, потолкаться среди живых людей.

Туляки народ знаменитый. Живут тут известные оружейники и создатели прославленных на всю Русь великую, да и на весь мир, самоваров-самопалов.

Обедали мы в облюбованной холостыми циркачами столовке с громоздким названием фабрика-кухня. Громадный, как цех, обеденный зал, огромное скопление алюминиевых тарелок и легко гнущихся алюминиевых ложек и вилок. Шум и грохот как на фабрике. Здесь кормилось огромное количество рабочих, строивших неподалеку металлообрабатывающий завод.

С Алей было легко. Несмотря на свою незаурядную внешность, она не стала ни кокетливой, ни жеманной, оставалась простой и естественной. Все дни мы проводили вместе. Побывали в Ясной Поляне, ходили в кино на дневные сеансы, не пропустили ни одного нового фильма. А в выходные дни шли вечером в театр.

Сначала попали в Театр рабочей молодежи — ТРАМ. Зрителей было мало. Оно и понятно. Хоть пьеса на сцене о любви, дружбе и прославляла нравственную чистоту, бескорыстие, но как-то все это чересчур лобово, задорно, шумно. Не было полутонов, переживаний, размышлений. Слишком навязчиво определялось, что хорошо и что плохо. И режиссерские приемы какие-то плакатные, как в «Синей блузе» или «Живой газете», которые я видел еще мальчишкой в районном комсомольском клубе. Не понравился и Але ТРАМ.

— Трам-тарарам, трескучая агитка!.. — смеялась она.

Зато в местный драмтеатр попасть было трудно, туда народ валом валил. Там мы смотрели новинки советской драматургии: «Любовь Яровую» и «Бронепоезд 14–69».

— Здесь живые люди… — сказала Аля.

С ней было не скучно. Она оказалась начитанной. В трудные детдомовские годы жадно хватала книги, зачитывалась, уходила от тяжелых будней.

Я привык к Але, привык к тому, что она все время рядом. Не было у меня сейчас друга ближе, чем Аля. Уже с тоскою думал: неужели расстанемся? Что-то молчит начальник конвейера…

Однажды Аля пришла ко мне в гримировочную на занятия в новом крепдешиновом платье василькового цвета. Оно ей очень шло, но открыто похвалиться этим она не решалась, все ждала, когда это сделаю я. Поминутно поправляла оборки на платье, искоса посматривая на меня.

— Ты сегодня какая-то не такая, — удивлялся я.

С трудом сдерживая смех, расхваливал ее прическу, туфли, даже чулки и ни словом не заикнулся о платье. Забавно было видеть, как раздувались от обиды Алькины ноздри и сердито поджимались губы.

В гримировочную заглянула секретарша.

— Колышкин, зайдите к директору, есть новости…

Наконец-то! Я вылетел из гримировочной и кинулся за долгожданными новостями.

— Поздравляю, Глеб! — широко улыбался директор, — Открываешь летний сезон в Ленинграде. И еще есть тут тебе письмо из Центрального управления.

Наскоро поблагодарив директора за приятные новости, выскочил из кабинета. Сгорая от нетерпения, тут же у дверей вскрыл конверт.

Начальник конвейера писал: Ленинград — это только этап. Этап трудный. Хорошо, если выдержу экзамен, тогда… Москва. В конце письма сообщал: Воронкова утверждена моей партнершей.

Ура! Отныне путешествуем с Алей вместе.

Ворвался в гримировочную. Аля сидела на багажном ящике.

— Алька, Ленинград!..

Аля вздрогнула:

— А я куда? Ты не спросил?

— Спросил, конечно… ты в Иркутск.

Глаза Али потемнели, она опустила голову. Разыгрывать ее дальше было бы безжалостно.

— Читай! —