— Иисус и Мария!!!  Господи! Спаси!

Татарские сабли безжалостно резали ляхов, хлестали их по лицам и рукам. Пленники падали, пытались от них прикрыться или убежать. Иногда они оказывали отчаянное сопротивление, их скученность и объятия разрывались силой. Татарские сабли рубили ляхов без жалости, хлестали по лицам и рукам, даже во время молитвы.

— Господи! Иисус! – крики громко разносились над полем бойни.

Ногайцы обезумели, услышав эти крики. Они начали убивать молящихся. Они резали глотки, рубили шеи, головы и разбивали рты, когда те шептали имя Спасителя.

— Ваше Величество, гетман Войска Запорожского! - завопил Пшиемский, заметив, что Хмельницкий подъехал к месту казни и теперь был на расстоянии с половины выстрела из лука. – Не проливайте христианскую кровь напрасно! Не теряйте сыновей короны без причины! Не навлекайте гнев Божий на Украину на веки вечные!

Хмельницкий холодно посмотрел на него, затем указал на него булавой. Солдаты бросились навстречу генералу и, ударив его кистенями, повалили на землю. А потом еще начали колоть его копьями и остриями сабель, забивать маслаками насмерть.

Собеский не стал ждать. Лихорадка выжала из него все силы, и он чувствовал, что едва может стоять на ногах. Повернувшись к Дантезу, он вытащил из-за пазухи, испачканный кровью, свиток бумаги.

— Это Батогское соглашение, подписанное Коронным Войском. Возьмите его, так как я вижу у вас больше удачи, чем мозгов. А если выживете, отдайте его казакам. Отдайте Богуну и скажите ему...  Скажите, что это было последнее предательство казаков. Дети и внуки отомстят за нашу кровь... И скажите еще... Хотя, нет, … ничего больше не говорите...

Собеский пошел навстречу палачам. Он остановился и уперся руками в бока, когда татары подбежали к нему.

— Стойте, сукины дети! — крикнул он. — Я — король Речи Посполитой! Знаете ли вы, на кого руку поднимаете?!

Первый татарин опустил взгляд.

Собеский с изумлением заметил, что тот смотрел на… его руки. Потом ногаец поднял правую руку на уровень лица и взялся левой за указательный палец. «Иисусе Христе, что бы это могло значить?!»

«Хочет какой-нибудь перстень, — пронеслось в голове Собеского. — Ему, наверное, нужен мой перстень с Яниной. А ведь я надел перстень на палец Тарасу, когда его в могилу клали…»

Он поднял руки, показывая, что на них нет ничего ценного. Жестокая улыбка скривила губы ордынца. Он бросился на шляхтича с занесенной саблей.

Собеский не стал ждать. Он ринулся ему навстречу, упал, перекатился, бросился под ноги татарина, подсекая его. А когда тот упал, вскочил ему на спину и вырвал саблю-ордынку у него из рук!

— Идите сюда, чубарики! Псы вонючие! — крикнул он остальным. — Подходите отведать королевской крови!

На него набросились сразу четверо. Первого он встретил ударом наотмашь, расколов татарскую голову, увернулся от удара и пырнул следующего ордынца прямо в живот.

Двое оставшихся отскочили. Конные татары схватились за луки. Марек Собеский опустил оружие, устремил взгляд куда-то вдаль; его взор унесся на запад, к границам Речи Посполитой.

Стрелы со свистом пронеслись в воздухе и вонзились ему в грудь. Собеский пошатнулся, но на ногах устоял. Татары выстрелили еще раз, и еще…

Шляхтич упал навзничь, кровь хлынула из его ран, запятнала жупан, растеклась по черной земле Украины.

Взгляд короля устремился вверх, к безоблачному небу, на котором солнце клонилось к закату, к небосводу, где пребывала Матерь Божья, взиравшая с высоты на землю.

Тарас взял его за руку. Помог встать и поклонился.

— Ну что, милостивый пан, — сказал он, — дальше пойдем вместе.

***

— Батько, какой-то казак хочет с тобой говорить!

— Казак? — Богун поднял голову и посмотрел на Сирко налитыми кровью глазами. Он пил с самого утра, пытаясь заглушить в себе горечь и отчаяние. Горечь от того, что ляхи предали его так жестоко, так подло; отчаяние от того, что все было потеряно с самого начала. Он сделал основательный глоток паланки. С тех пор как Собеский вынул пулю из его бока, он снова мог пить без меры. И даже почти перестал плеваться кровью. — Чего он хочет?

— Письмо принес.

— Давай его сюда!

Сирко отошел от полковника. Богун полулежал, опершись на седло, растянувшись на попоне, и смотрел на предвечернюю подольскую степь.

Казак, которого привели к Богуну, был оборван, как нищий попрошайка. Его сукмана свисала клочьями, в сапогах зияли дыры. Он низко надвинул на глаза меховую шапку, из-под которой выбивались длинные светлые волосы. Его лицо, хоть грязное и небритое, было еще молодым. Он не носил ни усов, ни бороды, как братья-запорожцы, поэтому Богун с удивлением взглянул на него. Незнакомец вел за собой хромающего бахмата, через спину которого был перекинут большой, тяжелый тюк, завернутый в холстину.

Казак поклонился Богуну и снял шапку. Богун вздрогнул, удивленный, когда длинные волосы пришельца развеял ветер. Это был не низовец! Это не был ни один из его слуг, ни кто-либо из знакомых.

— Ты кто?!

Пришелец сунул руку за пазуху и извлек свернутый в рулон пергамент с тяжелой военной печатью. Он подал его кальницкому полковнику. Богун развернул бумагу; он не мог ее прочесть, но когда взглянул на печать польской военной канцелярии, когда увидел подписи комиссаров военного союза, крестики, поставленные казацкими полковниками, он замер, задрожал, сжал бумагу в руке.

— Что это… Что это такое? — спросил он не своим голосом.

— Это Батогское соглашение, — сказал незнакомец. — Не помните? Вы подписали его в церкви в Тараще с депутатами коронных войск.

— Не было никакого соглашения… Ведь…

— Запорожские депутаты сложили головы. Однако прежде они присягнули на соглашении, привезенном ляхами.

— Так оно существовало? Как так?

Вся кровь отхлынула от лица Богуна. То, что привело его в смертельную ярость, оказалось неправдой. А значит… это означало, что…

— Кто убил полковников?! — воскликнул он и вскочил на ноги. Он схватил незнакомца за свитку на груди и сильно встряхнул. — Кто ты? О чем здесь вообще речь?! Так было соглашение? Если да, то кто повесил в церкви моих товарищей? Пшиемский? Калиновский?! Хмельницкий?!

— Казацкие депутаты подписали в Тараще  Батогское соглашение. Однако потом, когда посланник ляхов уехал, их убил кто-то,