— Кто это сделал?

Незнакомец отступил к коню, а затем перерезал ремни, поддерживавшие тюк, и столкнул его на землю. Узел глухо стукнулся. А затем незнакомец развязал ремни, распахнул верхнюю часть мешка, явив молодую, черноволосую, связанную и с кляпом во рту женщину.

А потом он низко поклонился.

— Это сделал я, сударь казацкий полковник. Я, Бертран де Дантез, самолично послал эту женщину и моих рейтаров, чтобы не допустить заключения соглашения. Они опоздали и не смогли помешать подписанию пергаментов, однако убили всех казаков и бросили тень подозрения на ляхов… Мы виновны в этом преступлении. И теперь мы отдаемся в руки вашей милости.

Богун в отчаянии схватился за голову, …  затем за саблю.

— Этого не может быть… Что ты говоришь?! Почему ты это сделал? Почему ты нас поссорил и отдал на растерзание коронную армию? Зачем ты повесил в церкви запорожцев, что подписали соглашение с Речью Посполитой?

— Я сделал это, потому что был… глупцом, сударь полковник. Я позже понял свою ошибку, хотел ее исправить. Но, слишком поздно.

— За то, что ты сделал, ты умрешь в муках! Собачий сын, я тебя гвоздями набью, на кол посадить велю, конями разорву! — прохрипел Богун. — Ты познаешь, что такое смерть и страдание. За каждого убитого молодца адские муки терпеть будешь! Я тебе на это мое, казацкое слово даю! Слово Богуна!

— Я прошу о милости.

— Как ты мог… За что? Почему?

— Европа — это шахматная доска, на которой великие мира сего: короли, их роды и династии разыгрывают бесконечную партию. И как в шахматах, пешки падают, а короли, даже прижатые к стенке, никогда не теряют своей власти. Для великих мира сего вы — пешки, вы — казаки, поляки и литвины. Вот, партия подходит к концу, вот роды и династии готовы к соглашению, чтобы стереть с карты мира Речь Посполитую, которая для них — лишь уродливый выродок Люблинской унии, зачатый вопреки здравому смыслу. Ибо, как говаривал ученый муж  Декарт: cogito ergo sum — я мыслю, следовательно, я существую, а то, что разумом объяснить нельзя, - того и нет. Нет Речи Посполитой, ибо не может существовать государство, которым правят потомки… рыцарей. Не может действовать держава, которая возникла не в результате кровавых завоеваний, а унии и примирения Польши и Литвы. Раз существование Речи Посполитой и ее шляхетского народа противоречит мировому порядку, то следует сообща приложить руку к ее разделам. Между тем, Батогское соглашение, которое вы подписали, и уния трех народов были бы страшной угрозой для правителей Европы. Вот, возникла бы держава странная и непредсказуемая, некие соединенные штаты трех народов, основанные на… вольности, то есть польском своеволии. Допустить этого ни один правитель Европы не мог. И потому меня выбрали для исполнения этой неблагодарной роли.

— Кому ты служишь? Дьяволу, курфюрсту, Москве? Шведам?

— Я служил до сих пор королю польскому Яну Казимиру, который хотел отдать вам на растерзание коронное рыцарство.

— Зачем? Ей-богу, ничего не понимаю!

— Чтобы сделать из Речи Посполитой absolutum dominium, государство, где единственным солнцем, что согревает подданных, является король. А в этом ему как раз и мешала шляхта и состоящая из нее коронная армия. Это король предал Пшиемского, Собеского, свой народ, свою страну, а не ляхи предали тебя, сударь полковник. Это я сделал так, что Хмельницкий вырезал рыцарство польское и русское.

— Зачем ты согласился служить королю?

— Ибо он вытащил меня из-под виселицы. И дал надежду, которую я давно утратил.

— И зачем ты пришел ко мне? Я тебе не отпущу грехи!

— Я пришел отдать свою жизнь. Убей меня, сударь полковник, ибо я обрек на смерть достойных людей, граждан Речи Посполитой, которые были последними людьми чести на этом паршивом свете. С тех пор как я понял, кому служу, я не могу нести свое бремя. Я жду смерти. Молю лишь, — прошептал Дантез, — о быстрой кончине.

Богун взвыл. Он выхватил саблю, замахнулся, и Дантез, словно предчувствуя, что произойдет, упал на колени, понурив голову.

Удар не последовал. Богун раскашлялся, захрипел, начал плеваться кровью. Сабля выпала из его руки. Он пошатнулся и упал бы, если бы к нему не подскочили казаки и не подхватили его, принявшись вливать ему меж зубов горилку.

Прошло мгновение, прежде чем Богун пришел в себя. Он взглянул на стоящего на коленях в грязи Дантеза, а затем прикрыл глаза.

— Хватит уже смертей, — буркнул он. — Нет у меня сил. Садись на коня, плюдрач, и поезжай, куда глаза глядят. Возвращайся во Францию и забери с собой воспоминания о том, что ты сотворил. И рассказывай всем, какие варвары ляхи и казаки, глупец… Иди уже! Не хочу тебя видеть.

Дантез кивнул. Он медленно поднялся и взял коня за узду. А затем ушел в степь, прямо на заходящее солнце.

Богун с трудом поднялся и указал на лежавшую на земле женщину.

— Забрать ее в табор! И стеречь как зеницу ока!

Полковник отошел от становища. Он хотел побыть один. Сел в степи, а затем вытащил акт унии. Он не умел читать, однако вгляделся в ровные строки письма. В груди он чувствовал боль, в висках стучал пульс. Вот он держал Батогскую угоду. Угоду, что приносила мир Божий на Украину.

И все напрасно.

Побледнел и, казалось, еще больше поседел кальницкий полковник. Черты его заострились, руки дрожали, губы сжались, обнажая клыки. Он молча смотрел на степь Украины, а его губы шевелились, словно он шептал какую-то давно забытую песнь. Ветер вырвал у него из пальцев сверток бумаг и понес его в Дикие Поля.

— Все потеряно, — прошептал Богун. — Все насмарку. И за что?! За что?! Разве я не простил врагам моим? Разве мы должны умереть, разве должна погибнуть Украина и Речь Посполитая? Разве мы должны истребить друг друга? И ради чего? На потеху Москве, шведам и немцам? Отче наш, за что ты нас так караешь? Не довольно ли тебе нашей казацкой крови? Что мы еще должны сделать, чтобы ты взглянул на нас благосклонным оком? Как нам молить тебя о помиловании?

— Я не буду, — сказал он,