Будущий король Речи Посполитой сидел на Златогривом, с булавой в руке, среди гусарских товарищей, среди встающих на дыбы от ужаса коней, под грохот выстрелов, ржание скакунов, стоны умирающих, крики солдат, растоптанных конскими копытами.

Казацкие полки шли в атаку. Но на этот раз запорожцы двигались в сторону польского лагеря под прикрытием двух таборов. Молодцы несли огромные «кобылицы» и деревянные «козлы», прятались за гуляй-городами, вели таборные возы с навозом и песком, соединенные в ряды, скрепленные веревками и цепями. За этими укрытиями прятались стрелки, ведшие непрерывный, безжалостный огонь. Пули из рушниц и аркебуз убивали коней, вонзались в щели доспехов, высекали искры на гусарских нагрудниках, пробивали кольчуги панцерной конницы. Трижды польские хоругви атаковали подвижные казацкие позиции. Трижды они ударяли саблями по «кобылицам» и возам. И каждый раз отступали, оставляя груды трупов. Чтобы сломить запорожский строй, Собескому нужна была пехота. А немцы Гоувальдта и шотландцы Бутлера были отрезаны за стеной пламени.

— Не выдержим! — крикнул Одрживольский Собескому. — Спасайся, милостивый пан!

— Я не буду бежать! — сказал Собеский. — Мне приятно умирать рядом с вами!

— Казаки смыкают ряды. — Одрживольский указал булавой на затянутый дымом выстрелов луг. — Еще есть время для бегства.

— А ты, пан-брат?

— Я уже один раз бежал из-под Цецоры. Тогда я дал себе слово, что никогда больше!

— Милостивый пан. — Покрытый кровью, забрызганный грязью Дантез снял шляпу перед Собеским. — Там, слева, есть прорыв. Бери гусарию! Пробивайся!

— Дантез? Ты еще жив?

— Господь Бог позволил. Ваша милость, доверься мне, я поведу!

— Я не буду бежать!

— Пан Марек, твой долг — донести шляхте о том, что здесь произошло. Ян Казимир нас предал, отдал на смерть! Ты должен об этом рассказать! И самому стать… королем!

Собеский огляделся, посмотрел на поле, усеянное трупами, на покрытых пылью и кровью товарищей, на лежащих костьми крылатых рыцарей. Он уперся руками в бока и стоял так, как последний правитель уничтоженной, окровавленной войнами Речи Посполитой, рядом с бунчуком и королевской коронной хоругвью.

— Хорошо, — сказал он. — Я вернусь и отомщу за вас!

Поредевшая гусарская хоругвь сорвалась с места. Земля загудела, когда они ворвались в пороховой дым выстрелов. Казаки заметили их сразу, взяли на прицел. Град пуль посыпался на роту, но гусария уже неслась как вихрь, сметая все на своем пути. Так они доскакали до запорожских возов, за которыми прятались стрелки. Дантез был прав! С этой стороны не было ни «кобылиц», ни гуляй-городов, только обычные, не накрытые кузовами телеги.

Запорожцы выпалили им почти в лицо. Кое-где застонал человек, рухнул конь. Но времени уже не было. Хоругвь на полном скаку налетела на возы, обезумевшие скакуны взвились… и перескочили через них.

Гусары пронеслись как буря через табор, расталкивая чернь и молодцев конскими грудями, топча копытами, пробиваясь через возы и ватаги черни. Наконец они вырвались на луг у самой реки, вышли словно из пучины прямо на яркий свет солнца. Хоругви и знамена затрепетали живее, ветер зашелестел в гусарских крыльях. Они были свободны…

Всадники свернули на север, выскочили за заросли и дубравы, помчались прямо к солнцу, вдоль крутого откоса, который на деле был краем оврага.

Едва они проскакали сто шагов, как на край оврага высыпала казацкая пехота. Они увидели море серых и зеленоватых свиток, меховых капюшонов, колпаков и выбритых голов. Лес аркебуз, рушниц и полумушкетов опустился вниз.

— По коням! — взревел Собеский. — Прорвемся!

Скакуны помчались на предельной скорости, несясь, словно крылатые птицы.

Запорожцы дали огонь. Первый, второй, третий ряд по очереди преклоняли колени, уступая место следующим. Низким басом рявкнули полковые пушки пехоты…

Собеский низко пригнулся к конской шее. Рядом свистела и выла смерть. Валились с седел крылатые рыцари, визжали раненые и убиваемые кони. Когда он поднял голову, то не увидел вокруг себя никого. Рядом мчались лишь скакуны без всадников. Куда ни кинь взгляд, он видел пустые терлицы, седла и луки, окровавленных скакунов, подседелков и дзянетов.

Собеский был не один. Рядом на аргамаке скакал Дантез.

— Бегите, ваша милость! — крикнул он. — Орда!

Собеский оглянулся. Со стороны казацкого лагеря за ними уже мчалась татарская туча.

— Ваша милость! — крикнул француз. — Я их задержу! Ты уходи!

— Стой! — крикнул Собеский. — Стой, Дантез…

Француз остановил коня. Аргамак заржал, вскинул голову, но послушно повернул назад. Дантез схватил рапиру, а затем ринулся на приближающихся татар.

— Vive la Fra… — успел он только крикнуть.

Он врезался в ордынцев, исчез, пропал среди татар.

Собеский мчался вперед как на крыльях. Он быстро отстегнул и бросил прочь карминную делию, сбросил колпак, чтобы облегчить скакуна.

— Лети, Златогривый… Лети к свободе, — прошептал он коню на ухо.

А затем пуля, выпущенная из фальконета, упала почти под ноги скакуна. Златогривый прыгнул вбок. Собеский вылетел из седла, рухнул на землю… Златогривый мчался дальше вместе с остальными конями. Еще мгновение — и склон оврага расступился. Скакуны вылетели на холм, проскакали дубраву, а затем перед ними раскинулась широкая степь, залитая светом солнца. Гусарские кони, боевые скакуны, вскормленные на усыпанных цветами лугах Великой и Малой Польши, мерины и подседелки из мазовецких захолустий, анатолийцы и дзянеты с магнатских конных заводов Руси Червоной и Подолья, мчались по степи со Златогривым во главе. Конь Собеского вытянул вперед голову и гнал вскачь через травы и будяки. На бегу у него ослабла подпруга и нагрудник, соскользнула и упала терлица с чапраком, лопнул нахрапник, расстегнулось подголовье трензеля, мундштук выскользнул изо рта, освобождая коня от хозяйской руки. Златогривый вырвался с поля битвы, из резни и огня. И бежал, как вольный дух Польши, пока не растворился в испарениях и туманах, пока не растаял в лучах зари…

***

Богдан-Зиновий Хмельницкий, гетман войска запорожского, сощурил раскосые, налитые кровью глаза. Улыбка скривила его тонкие губы.

— Это твоя победа, Юрек, – сказал он Богуну. – Славно ты с ляхами справился. Ты можешь быть уверен в награде.

Богун не ответил. Не говоря ни слова, он бросил к ногам гетмана булаву Калиновского  из чистого золота. Сзади него запорожцы бросили в кучу коронные знамена. Хмельницкий кивнул. Сегодня он был на редкость трезв. Судя по всему, Выговский не дал ему пить с самого утра.

— Что мне делать с пленными? – спросил кальницкий полковник.

— Вот видишь, – тихо проговорил Хмельницкий. – Какой