И встречается с моим.

Мы смотрим друг на друга — он сверху, я снизу, с паркета, со сжатой в кулаке флешкой и, очевидно, с выражением лица человека, которому хочется немедленно провалиться сквозь землю.

В его глазах — что-то.

Не насмешка. Не удивление. Что-то быстрое, тёплое, промелькнувшее и тут же убранное за привычное спокойствие.

Он поворачивается к Матвею спиной.

— О, — говорит он небрежно, — кто-то телефон забыл.

Берёт мой телефон со стула и кладёт его прямо на край стола надо мной. Одним движением, не глядя больше вниз.

Я понимаю.

Он даёт мне выход из этой дурацкой ситуации. Делает вид, что никого нет, — чтобы мне не пришлось вылезать из-под стола на глазах у Матвея. Чтобы хотя бы эта часть не превратилась в фарс.

— Слушай, — говорит он Матвею другим тоном — деловым, чуть рассеянным, — я совсем забыл. У меня же через десять минут совещание. Пойдём отсюда.

— Подожди! — Матвей явно изумлён. — Ты что, не хочешь дослушать?! Я тебе говорю — он там полбольницы соблазнил, медсёстрам сердца поразбивал, с пациентками спит, а самое ужасное…

— Матвей, — голос Кирилла — тихий, без интонации, — потом расскажешь. Всё. Пойдём.

Звук шагов. Звук голоса Матвея, который ещё что-то пытается договорить. Звук двери — резкий, окончательный.

Тишина.

Я сижу на холодном полу, обхватив колени руками, и не двигаюсь.

Полбольницы соблазнил.

С пациентками спит.

Слова вертятся в голове, меняют форму, снова складываются в одно и то же. Я пытаюсь найти другое прочтение — ищу его старательно, как ищут обходной путь, когда прямая дорога перекрыта.

Может, Матвей преувеличивает. Может, это просто сплетни. Может, эта его Зоя что-то перепутала, исказила, добавила от себя.

Но я уже видела сообщение на экране его телефона.

Я уже нашла чек в кармане пиджака.

Я уже чувствовала чужой запах духов в собственной спальне.

По щеке течёт что-то тёплое. Я машинально провожу тыльной стороной ладони — и только тогда понимаю, что плачу. Не громко, не в голос — тихо, бесшумно, как будто тело делает это само, не спрашивая разрешения.

Я не знаю, сколько времени проходит. Пять минут. Десять. Тело затекло, стало чужим, но я не чувствую ни коленей, ни спины — только эту странную пустоту в груди, где ужасно больно.

Дверь открывается.

Шаги — быстрые, знакомые.

— Аня, ты где?! Ты всё ещё...

Он пересекает зал в несколько шагов, подходит к моему столу, опускается на корточки — наши глаза оказываются на одном уровне — и не говорит ничего секунду.

Просто смотрит.

Потом резко встаёт, нагибается и вытаскивает меня из-под стола — аккуратно, но без лишних церемоний — и усаживает на стул.

Откручивает крышку бутылки воды, которую принёс. Протягивает мне.

— Возьми. Попей.

Я смотрю в стену перед собой. Где-то там, на уровне третьей плитки от пола, есть небольшая царапина. Я её изучаю.

— Аня. — Его голос становится ниже. — Ань, посмотри на меня.

Я не хочу.

Потому что если я посмотрю, он увидит боль и слёзы, а слёзы — это слабость, а слабость — это что-то, чего я очень не хочу показывать при нём.

— Аня, — он делает паузу. — Да приди в себя уже!

Я не хочу на него смотреть и не отвечаю ему.

Он начинает беспокоиться и нервничать, хватает какую-то папку с соседнего стола и начинает махать у моего лица:

— Чёрт возьми! Как ты вообще здесь оказалась?!

И вот тут я смотрю на него. Потому что в этом вопросе — усталость, и что-то похожее на злость, и под всем этим что-то ещё, тёплое, от чего мне почему-то хочется снова заплакать.

Я перевожу взгляд вниз. В моей руке — флешка.

Я всё ещё держу её, с самого начала.

— Мне надо материал сдать Лиане.

Это звучит настолько нелепо в контексте происходящего, что я почти смеюсь. Почти.

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом откладывает папку и говорит — тихо, решительно:

— Тебе надо успокоиться. Пойдём ко мне в кабинет. Выпьешь чаю.

Я не двигаюсь.

Он протягивает руку.

Я смотрю на неё — на эту руку, которую помню. И не знаю, что это за чувство — такое сложное, многослойное, когда горе и усталость перемешаны с чем-то ещё, с чем-то давним и запрятанным глубоко.

Я вкладываю свою руку в его.

Он выводит меня из зала. Быстро, решительно.

Идём по коридору почти не дыша, и мне остаётся только надеяться, что никого не попадётся навстречу.

Не попадается.

Он открывает дверь кабинета, пропускает меня вперёд.

Я делаю шаг внутрь — и останавливаюсь.

За столом Кирилла сидит Матвей.

Смотрит на нас.

Переводит взгляд с Кирилла на меня — на моё лицо, на следы слёз, которые я не успела толком вытереть — и медленно поднимает брови.

— Ты что... — говорит он Кириллу, — ты ей уже всё рассказал?!

— Господи! — Кирилл явно сдерживает себя. — Ты же должен был уйти!

— Мы не договорили. — Матвей смотрит на брата с видом человека, который считает свои действия абсолютно логичными. — Я хотел спросить насчёт своего офиса, там вопрос по аренде...

— Матвей. — В голосе Кирилла слышится что-то окончательное, не допускающее обсуждений. — Сейчас не время. Честно. Проваливай.

— Нет, — неожиданно произношу я твёрдо.

Они оба смотрят на меня. Затем я замечаю, как они переглядываются — быстро, почти незаметно, как умеют только люди, выросшие в одном доме. В этом взгляде читается что-то похожее на мужскую растерянность. Они не ждали этого от меня.

Я и сама не ждала.

Но внутри что-то переключилось — то самое, что всегда переключается, когда боль достигает дна и превращается в холодную ясность. Слёзы высохли сами собой. Где-то на уровне рёбер перестало сжимать.

Плакать больше не хочется.

Хочется знать.

Я слышу собственный голос — ровный, тише, чем я ожидала, но твёрдый.

— Пусть останется. — Я смотрю на Матвея. — И расскажет всё мне.

Глава 8

Братья смотрят друг на друга.

Матвей переводит взгляд на меня, потом обратно на Кирилла — и в этом молчании читается что-то беспомощное, почти мальчишеское. Они оба не знают, как быть дальше. Как будто приготовились к одному разговору, а получили совсем другой.

Кирилл открывает рот первым:

— Ань, может…

— Я же попросила, — перебиваю я. — Пожалуйста.

Тихо. Без нажима. Но