— Ты не должен себя винить, — прошептала я.

— Я не об этом, — произнес отец. — Я не хочу, чтобы ты всю жизнь притворялась счастливой. Чтобы ты чувствовал себя в чужой тарелке, среди дворцовых интриг и сплетен ради роскоши и богатства. Чтобы ты была игрушкой в чужих руках. Твой муж никогда бы тебе не простил, если бы ты продалась принцу.

— Мне кажется, я уже никогда не буду счастливой, — плакала я, чувствуя, как шершавая грубая рука отца вытирает мои слезы.

— Будешь, милая, будешь, — вздохнул отец. — Обязательно будешь…

Я лежала, бездумно глядя в стену. Часы тикали, а отец сидел и утешал меня.

Пока что внутри была звенящая тишина. Просто пустота. Дыра. Ни одной мысли. Просто какая-то апатия.

— Я пойду, милая, — послышался голос отца, а я все еще лежала на кровати, чувствуя, как отец гладит меня по голове. — Мне пора… Я и так задержался. Влетит мне…

Он встал и вышел, оставив меня наедине с пустотой.

«Я вернусь!», — слышала я голос внутри. — «Я вернусь!».

Не знаю, сколько я вот так пролежала. Я молчала, и мне было все равно, кто приходил в комнату. Они что-то говорили, а я не слышала. Казалось, они кричат откуда-то издалека, расплываясь перед глазами озерами слез.

Маргарита вошла без стука, а потом посмотрела на меня. Бледное лицо ее напряглось.

— А ну вставай! — произнесла она громким командным голосом.

— Не хочу, — бесцветным голосом ответила.

— Быстро вставай, — сглотнула Маргарита.

— Я ничего не хочу, — снова бесцветным голосом повторила я, едва шевеля губами.

— Тебе нужно жить дальше, — произнесла она. — Ты несешь ответственность не только за себя. Но и за ребенка. И за память о муже! Никто не расскажет твоему ребенку об отце. Пусть он знает, каким героем был его отец.

Мысль показалась странной, но она почему-то шевельнула меня. Я представила, как веду за руку крошечного мальчика, показывая на портрет, рассказываю о подвигах, и любимый словно оживает.

— Вот-вот, помаленьку, потихоньку, — слышался ободряющий голос Маргариты. — Молодец! Ничего, скоро станет полегче.

— Не уверена, — простонала я.

— Ты знаешь, что многие через это прошли. Но они нашли силы идти дальше, — произнесла Маргарита. — Каждый раз к кому-то приходит весточка о смерти. И не все могут справиться. А ты можешь.

«Не все могут справится…», — пронеслось в голове.

— Могу, но не хочу, — прошептала я, бессильно мотая головой.

— Боль становится меньше, если ее разделить с другими. Лучший способ пережить боль — помогать другим, — заметила Маргарита.

— И чем же я могу помочь? — спросила я.

— У лейтенанта Шауля осталось трое детей. Он пропал без вести. Соседка говорит, что у них есть нечего. Жена лейтенанта не открывает дверь. Они пытаются поговорить с матерью, но она кричит, чтобы уходили. А еще слышится детский плач. Соседки пытались утешать, разговаривали с ней, убеждали, но она ни в какую.

О, боже мой! Бедные дети. Я представила, как трое малышей, которые собирают пальчиком крошки со стола. Я посмотрела на свой завтрак, чувствуя, как сдавило горло.

— Мы пытались с ней поговорить, но она кричит, что никто не может понять ее горя! — произнесла Маргарита.

У меня был выбор. Остаться в своем горе или помочь. Мне не хотелось покидать альковы своего горя, но мысль о трех голодных детях, заставила меня встать с постели.

— Несите мое платье и соберите еду, — сглотнула я. — Я поеду к ней и поговорю!

Это была первая эмоция, которая появилась после пугающей пустоты.

Через полчаса карета остановилась возле скромного дома.

Я постучала в дверь, пока Маргарита стояла с корзиной в руках.

Мне никто не открыл. Я слышала детский плач.

— Откройте немедленно! — потребовала я.

— Убирайтесь! Все! Вон! — хриплым от отчаяния голосом закричала женщина за дверью.

— Что значит, убирайтесь! — произнесла я, расправляя плечи. Этот жест вызвал у меня прилив теплоты. Так делал мой муж. Я снова расправила плечи. В этот момент мне показалось, что какая-то частичка его ожила внутри меня. И это придало мне сил.

— Дверь открыть! — приказала я. — Иначе я прикажу ее выломать!

Да! В этот момент я чувствовала себя им. И боль на мгновенье стала не такой жгучей. Словно среди тьмы я увидела маленький слабый свет.

— Это приказ генеральши! — громко произнесла Маргарита. Боже, как это прозвучало. Приказ генеральши.

Дверь открылась, а на меня смотрела худая измученная женщина. Словно отражения меня самой. В длинной грязной ночной рубахе, она стояла и смотрела на меня полными пустоты глазами.

Я уверенно прошла в дом.

— Налетай, — кивнула я детям на корзину, вокруг которой суетилась Маргарита. Дети были грязные, худые, а мне было страшно на них смотреть.

— Это что такое⁈ — произнесла я, подражая интонации Вэндэла. Вокруг царила грязь. Дети, видимо, искали еду, пока мать лежала в прострации. — Как ты могла запустить дом?

«Ну да, кто бы говорил!», — пронеслось в голове. Мне-то проще. У меня слуги есть. А она одна тут справляться должна.

— Ты посмотри на себя! Посмотри на детей! Разве такими их хотел бы видеть твой муж⁈ — произнесла я.

— Мне уже все равно, — прошептала женщина, пытаясь присесть.

— Встать, когда с тобой разговаривают! — произнесла я. Я понимала, что лаской и утешением тут ничего не добились. — Ты не имеешь права быть слабой, когда ты нужна детям! Ты не имеешь права уходить в себя!

Я чувствовала, как у меня внутри все звенит от слез.

— Вам легко говорить. Ваш муж жив! — произнесла она.

— Мой муж погиб, — произнесла я.

Бедняжка прижала руку ко рту, а я смотрела на нее сквозь слезы.

— Генерал погиб? Я не знала, — прошептала она.

— Поэтому завтра, чтобы здесь все было убрано! Никакого мусора. Чтобы купила еды, — продолжала я сквозь боль.

— Но у нас нет денег, — всхлипнула она. — Нам не дают пенсию, поскольку неизвестно мертв ли муж или попал в плен.

Как знала, что нужно взять с собой немного денег.

— Вот тебе пенсия. Пока от меня. И чтобы завтра здесь была чистота и порядок! — произнесла я, чувствуя, словно во мне расправляет плечи мой муж. — Дети вымыты, сыты, причесаны! Я приеду и проверю! Приказ понятен?

— Так точно, — сглотнула бедняжка.

— Выполнять! — произнесла я, разворачиваясь и выходя.

Когда я вышла на улицу, там уже собрались соседки.

Я прошла мимо, села в карету и заплакала, так, чтобы никто не видел.

— Мне кажется, я говорила слишком грубо, — прошептала я. — Ей нужны были слова утешения, а я…

— Зато получилось. Вон, посмотри! — вздохнула Маргарита, когда я видела, как по стеклам дома